– Ух. – Ягнёнок наклонился ближе к зеркалу, пошевелил кривобокой челюстью и сморщил сломанный нос, словно убеждая себя, что это действительно его отражение. – Лицо злобного ублюдка, а?
– Я рискнул бы сказать, что в лице злобы не больше, чем в плаще. В расчёт идёт только человек и его действия.
– Так и есть. – Ягнёнок на миг взглянул на Фаукина, а потом снова на себя. – И это лицо злобного ублюдка. Ты сделал лучшее из возможного. В том, с чем тебе пришлось работать, твоей вины нет.
– Я просто выполняю работу в точности так, как хотел бы, чтобы её сделали для меня.
– Относись к людям так, как хочешь, чтобы относились к тебе, и ты не сможешь слишком накосячить, так говорил мне мой отец. Похоже, наши работы всё-таки различаются. Моя цель – сделать другому человеку в точности то, что мне бы понравилось меньше всего.
– Ты готов? – Мэр тихо продрейфовала ближе и смотрела на них в зеркале.
Ягнёнок пожал плечами.
– Человек или всегда готов к такому, или никогда не будет.
– Неплохо. – Она подошла ближе и пожала руку Фаукину. Он почувствовал сильное желание отступить, но ещё на мгновение вцепился в свой пустой, любезный профессионализм. – Есть ли ещё работа на сегодня?
Фаукин сглотнул.
– Только одна.
– Через улицу?
Он кивнул.
Мэр втиснула монету ему в ладонь и наклонилась ближе.
– Быстро подходит время, когда каждый в Кризе будет должен выбрать одну сторону улицы. Надеюсь, твой выбор будет мудр.
Закат придал городу атмосферу карнавала. Толпы пьяных и алчных текли единым потоком к амфитеатру. Проходя мимо, Фаукин видел Круг, отмеченный в центре на древних булыжниках, шириной в шесть шагов. На столбах вокруг горели факелы, которые отмечали границу и освещали представление. Древние скамейки из камня и новые шаткие трибуны из плохо сколоченных досок уже кишели публикой, и такого количества народа это место не видело уже долгие века. Игроки вопили предложения и рисовали ставки мелом на огромных досках. Лоточники продавали выпивку и горячие хрящи по ценам, возмутительным даже для этой родины возмутительных цен.
Фаукин смотрел на всех этих кишащих людей, большинство из которых вряд ли имело представление о том, кто такой «цирюльник», и уж точно им не пришло бы в голову его нанять. И в сотый раз за этот день, в тысячный раз за неделю, в миллионный раз с тех пор, как сюда приехал, он подумал о том, что не следовало сюда приезжать. А потом крепко вцепился в свою сумку и поспешил дальше.
Папа Кольцо был одним из тех людей, кто тем меньше любит тратить деньги, чем больше их имеет. По сравнению с апартаментами Мэра его жильё казалось поистине скромным – сколоченная из чего попало мебель, низкий потолок, бугристый, как старое покрывало. Глама Золотой сидел перед треснувшим зеркалом в свете коптящих свечей. Было что-то слегка абсурдное в этом огромном теле, водружённом на табуретку и покрытом изношенной простынёй – создавалось впечатление, что его голова качается на вершине, как вишенка на кремовом пироге.
Ринг встал у окна в точности, как Мэр, сжал большие кулаки за спиной и сказал:
– Сбривай всё.
– Кроме усов. – Золотой приподнял простыню и ткнул себя в верхнюю губу большим и указательным пальцем. – Они были у меня всю жизнь, тут и останутся.
– Прекраснейший образец лицевых волос, – сказал Фаукин, хотя, по правде говоря, в тусклом свете он видел только несколько седых волосин. – Глубочайшим сожалением было бы удалять их.
Золотой встретился в зеркале с ним взглядом, и в его глазах Фаукин увидел странную загнанную сырость, хотя этого северянина считали несомненным фаворитом в предстоящем поединке.
– У тебя есть сожаления?
Фаукин на миг забыл про свою пустую, любезную, профессиональную улыбку.
– Как и у всех нас, сир? – Он начал стричь. – Но полагаю, сожаления, по крайней мере, позволяют не допускать повторения одних и тех же ошибок.
Золотой нахмурился, глядя на себя в треснувшем зеркале.
– Я заметил, что сколько бы сожалений не испытал, всё равно совершаю одни и те же ошибки, снова и снова.
У Фаукина не было ответа на это, но у цирюльника в таких обстоятельствах есть преимущество: он мог позволить ножницам заполнить молчание. Вжик, вжик, и светлые космы разлетелись по доскам волнующими узорами, и в них как будто бы содержался смысл, который невозможно ухватить.
– Уже был там, у Мэра? – спросил Папа Кольцо.
– Да, сир, был.
– Как она выглядит?
Фаукин подумал о манерах Мэра и, главное, о том, что Папа Кольцо хочет услышать. Хороший цирюльник никогда не ставит правду выше надежд клиентов.
– Она выглядит весьма напряжённой.
Ринг оглянулся от окна, его пальцы нервно шевелились за спиной.
– Ну ещё бы.
– А что насчёт другого? – спросил Золотой. – Того, с кем я дерусь?
Фаукин на мгновение перестал стричь.
– Он выглядел задумчивым. Печальным. Но сосредоточенным на цели. Если честно… он выглядел очень похожим на вас. – Фаукин не упомянул о том, что сейчас только что произошло.
Что он с большой вероятностью сделал одному из них последнюю стрижку в жизни.
Пчёлка убиралась, когда он прошёл мимо двери. Она его заметила лишь мельком, узнав по походке.
