– Я тебя проучу, блядь! – крикнул он, но женщина всё равно таращилась на него, оскалив зубы и так тяжело дыша, что виднелись пятна слюны на её губах. Он схватил её за шиворот и дёрнул вверх, затрещали швы. Другой рукой сжал ей челюсть, сдавливая пальцами рот, словно хотел раздавить лицо в кашу, и…
Боль пронзила бедро, и он взвизгнул. Ещё удар, и нога обмякла, так что до стены он едва доковылял.
– Чего ты… – начал Варп.
Услышал звуки драки и хрип, Кантлисс повернулся, едва держась на ногах из-за боли в паху.
Варп стоял напротив клетки с выражением глупого удивления на лице, а женщина одной рукой держала его, а другой била в живот. С каждым ударом она брызгала слюной, а он, покосившись, булькал. Кантлисс увидел, что у неё есть нож, с которого лились струйки крови и брызгали на пол всякий раз, когда она колола Варпа. Кантлисс понял, что женщина и его ударила, и застонал, возмущенный болью и несправедливостью. Он прыгнул на одной ноге, бросился на неё, схватил за спину, и они выпали за дверь клетки и вместе обрушились на грязный пол снаружи, а нож со стуком откатился прочь.
Она была скользкая, как форель, выскользнула наверх и дважды сильно врезала ему в челюсть, стукнув головой об пол, прежде чем Кантлисс понял, где он. Потом бросилась за ножом, но он поймал её за рубашку, подтащил обратно, почти разорвав драную тряпку, и они оба поползли по грязному полу к столу, рыча и плюясь. Женщина снова его ударила, но попала только по макушке, а он вцепился ей в волосы и потащил голову вбок. Она завизжала и замолотила кулаками, но теперь Кантлисс крепко держал её и впечатал её голову в ножку стола, и ещё раз. Она обмякла на какое-то время, которого хватило, чтобы ему удалось подмять её под себя, охая всякий раз, когда опирался на раненую ногу, всю влажную и тёплую от текущей крови.
Оба напрягались изо всех сил, и Кантлисс слышал хриплое дыхание женщины. Она поднялась перед ним на колени, но он на неё навалился, и, наконец, прижал предплечье к её шее и начал давить. Потом передвинулся всем телом, вытянул другую руку и дотянулся пальцами до ножа. Он хихикнул, когда пальцы сомкнулась на рукояти, потому что знал – это победа.
– А феперь мы бляфь посмофрим, – прошипел Кантлисс, немного шепелявя из-за разбитых и распухших губ. Он поднял лезвие так, чтобы она на него посмотрела. Её лицо порозовело от недостатка кислорода, к нему прилипли окровавленные волосы, выпученные глаза следили за острием. Женщина задёргалась под его рукой, но всё слабее и слабее. Он высоко поднял нож и сделал пару обманных ударов, чтобы посмеяться над ней, наслаждаясь, как её лицо каждый раз кривилось. – Феперь мы посмофрим! – Он поднял нож ещё выше, чтобы ударить по-настоящему.
Запястье Кантлисса внезапно резко вывернулось, и он задохнулся от боли. Его стащили с женщины, а когда он открыл рот, что-то ударило его, и всё закружилось. Он потряс головой, слыша, как она кашляет, эхо звучало далеко-далеко. Он увидел нож на полу и потянулся за ним.
Большой сапог опустился и вдавил его руку в грязный пол. Ещё одно движение – и носок откинул нож прочь. Кантлисс застонал и попытался пошевелить рукой, но не смог.
– Хочешь, чтобы я его убил? – спросил старик, глядя сверху вниз.
– Нет, – хрипло сказала она, наклоняясь за ножом. – Я сама хочу убить его. – И она шагнула к Кантлиссу, сплёвывая кровь на его лицо через щель между зубами.
– Нет! – завизжал он, пытаясь отползти назад, дёргая своей бесполезной ногой, но его бесполезная рука всё ещё была зажата под сапогом здоровяка. – Я нужен тебе! Ты ведь хочешь вернуть детей, да? Да? – Он видел её лицо и знал, что ему есть за что зацепиться. – Туда не просто добраться! Я покажу дорогу! Я нужен тебе! Я помогу! Я всё исправлю! Я не виноват, это всё Ринг. Он сказал, что убьёт меня! У меня не было выбора! Я тебе нужен! – Он болтал, рыдал, умолял, но не чувствовал стыда, потому что когда нет выбора, благоразумный человек умоляет, как последний ублюдок.
– Что за тварь, – пробормотал старик, презрительно скривив губы.
Девчонка вернулась из клетки с верёвкой, которой была связана.
– Лучше сохранять все возможности открытыми.
– Берем его с собой?
Она присела на корточки и улыбнулась Кантлиссу кровавой улыбкой.
– Мы всегда можем убить его позже.
Абрам Маджуд сильно переживал. Не о результате, который больше не вызывал сомнений. А о том, что будет после.
С каждым обменом ударами Золотой выглядел всё слабее. Его лицо превратилось в маску страха, насколько можно было судить сквозь кровь и опухоли. И, как жуткая противоположность, улыбка Ягнёнка ширилась с каждым ударом, нанесённым или полученным. Она стала безумной ухмылкой алкаша, сумасшедшего, демона. Не осталось ни следа человека, с которым Маджуд смеялся на равнинах. Выражение столь чудовищное, что зрители на переднем ряду карабкались назад на скамейки позади, стоило только Ягнёнку приблизиться.
