Старый разведчик кивнул вниз. В траве виднелся обильный урожай коровьих лепёшек – плоских, белых и сухих – тёплых напоминаний о каком-то диком стаде, бродившем по этому лугу.
– Собирать дерьмо.
Шай фыркнула.
– А то мало он дерьма набрался, слушая, как вы с Ягнёнком поёте оды минувшим годам?
– Нежные воспоминания нельзя сжечь, а то они бы уютно согревали меня каждую ночь. – Свит махнул рукой, указывая на однообразную равнину вокруг, на бесконечный простор, где вдаль тянулись только земля и небо, небо и земля. – Ни единой палки на сотни миль. Будем жечь коровьи лепёшки, пока не перейдём мост Сиктуса.
– И готовить тоже на них?
– То, что мы тут едим, от этого только лучше пахнуть будет, – сказал Ягнёнок.
– Все грани очарования, – сказал Свит. – Как бы то ни было, вся молодёжь собирает топливо.
Лиф взглянул на Шай.
– Я не молодёжь. – И как бы в доказательство потрогал подбородок, где уже начал любовно выращивать скудный урожай светлых волос.
Шай подумала, что даже она смогла бы вырастить бороду побольше, и Свита успехи парня оставили равнодушным.
– Парень, ты молод достаточно, чтобы ради Сообщества испачкать руки в дерьме! – И хлопнул Лифа по спине, к его огорчению. – Да ладно, коричневые ладони – знак большого мужества и отличия! Медаль равнин!
– Хочешь, юрист поможет? – спросила Шай. – За три медяка он твой до обеда.
Свит сощурился.
– За него я дам тебе два.
– Идёт, – сказала она. Не было смысла торговаться, когда цены столь низки.
– Думаю, ему это понравится, юристу-то, – сказал Ягнёнок, когда Лиф и Свит направились назад к Сообществу, причём разведчик снова принялся рассуждать о том, каким чудесным всё было раньше.
– Он здесь не для собственного удовольствия.
– Наверное, как и все мы.
Они некоторое время ехали в тишине. Только они вдвоём и небо, такое большое и глубокое, что казалось, вот-вот не останется ничего, что держало бы тебя на земле, и можно будет просто упасть в него и никогда не останавливаться. Шай чуть пошевелила правой рукой – в плече и локте всё ещё чувствовалась слабость, и боль из них отдавалась в шею и в рёбра, но с каждым днём становилась всё легче. Уж точно, бывало и хуже.
– Мне жаль, – сказал Ягнёнок из ниоткуда.
Шай посмотрела на него – сгорбленный и поникший, словно у него на шее висел якорь.
– Я всегда так и думала.
– Я серьёзно, Шай. Извини. За то, что случилось в Аверстоке. За то, что я сделал. И за то, чего не сделал, тоже. – Он говорил всё медленней и медленней, пока у Шай не появилось чувство, что каждое слово даётся ему в тяжёлой борьбе. – Извини, что никогда не говорил тебе, кем был… до того, как пришёл на ферму к твоей матери… – Она смотрела на него с пересохшим ртом, но он лишь хмуро глядел на свою левую руку, снова и снова потирая большим пальцем обрубок среднего. – Я хотел только одного – оставить прошлое в забвении. Быть никем и ничем. Ты можешь это понять?
Шай сглотнула. Несколько воспоминаний из своего прошлого она была бы не прочь утопить в болоте.
– Наверное.
– Но семена прошлого всегда дают урожай в настоящем, как говорил мой отец. Я просто дурак, который снова и снова получает один и тот же урок – и всё равно продолжает ссать против ветра. Прошлое никогда не остаётся в забвении. По крайней мере, такое, как моё. Кровь всегда тебя отыщет.
– Кем ты был? – На этом просторе её голос прохрипел едва слышно. – Солдатом?
Ягнёнок нахмурился ещё суровей.
– Убийцей. Давай говорить прямо.
– Ты дрался в войнах? Там, на Севере?
– В войнах, в стычках, в поединках – везде, где предлагали. Когда сражения заканчивались, я сам начинал новые. А когда заканчивались враги, я делал врагами друзей.
Раньше она думала, что любые ответы лучше, чем ничего. Теперь она в этом сомневалась.
– Наверное, у тебя были на то причины, – пробормотала она, так тихо, что это превратилось во вкрадчивый вопрос.
– Сначала хорошие. Затем плохие. Потом я обнаружил, что можно проливать кровь и без них, и полностью отказался от этой хрени.
– Ну, теперь-то у тебя есть причина.
– Ага. Теперь у меня есть причина. – Он вздохнул и выпрямился. – Эти дети… они – единственное добро, что я сделал в жизни. Ро и Пит. И ты.
Шай фыркнула.
– Если причисляешь меня к своим добрым делам, то ты, наверное, безнадёжен.
– Так и есть. – Ягнёнок посмотрел на неё таким сосредоточенным и пронзительным взглядом, что ей было трудно смотреть ему в глаза. – Но так уж вышло – ты, пожалуй, лучший человек из тех, кого я знаю.
Она отвернулась, снова массируя негнущееся плечо. Ей всегда казалось, что ласковые слова гораздо труднее проглотить, чем резкие. Тут, наверное, вопрос в том, к чему ты привык.
– У тебя чертовски ограниченный круг друзей.
– Враги мне привычнее. Но всё равно. Шай, я не знаю, как так вышло, но у тебя доброе сердце.
Она подумала о том, как он нёс её от того дерева, как пел детям, как бинтовал ей спину.
– Как и у тебя.
