Люди толпами валили к мосту, как мухи на помойку. Тянулись со всех концов дикой и ветреной страны, чтобы торговаться и выпивать, драться и трахаться, смеяться и плакать, и заниматься всем, чем занимается народ, попадая в компанию после долгих недель, месяцев или даже лет без неё. Туда сходились трапперы, охотники и авантюристы, в разных диких одеждах и по-своему дико лохматые, но ото всех одинаково дико воняло. Туда направлялись миролюбивые духи, которые собирались продавать меха, выпрашивать объедки или спустить всё до нитки, напившись в говно. Одни люди, полные надежд, ехали на золотые прииски и хотели стремительно разбогатеть, а другие, озлобленные, возвращались обратно и стремились забыть неудачи. А ещё торговцы, игроки и шлюхи, которые хотели сколотить состояние и на тех, и на других, и на всех подряд. Все шумели, словно мир заканчивался завтра, и толпились у дымных костров, среди шкур, которые там сушили и складывали для долгого путешествия назад, где из них сделают шляпу какому-нибудь богатому болвану в Адуе, чтобы его соседи сгорели от зависти.
– Даб Свит! – прорычал парень с похожей на ковёр бородой.
– Даб Свит! – крикнула маленькая женщина, сдиравшая шкуру с туши в пять раз больше себя.
– Даб Свит! – взвизгнул полуголый старик, сооружавший костёр из сломанных картинных рам. Старый разведчик кивнул в ответ и поприветствовал каждого. По всей видимости, он был близко знаком с половиной равнин.
Предприимчивые торговцы вместо ларьков ставили обитые яркими тканями фургоны на покоробленных плитах ведущей к мосту имперской дороги, превратив её в базар. Здесь выкрикивали цены, жалобно мычал скот, гремели товары и звенели монеты. За столом, сделанным из старой двери, сидела женщина в очках, выставив перед собой сушёные зашитые головы. Надпись над ними гласила: «Черепа духов продам/куплю». Еда, оружие, одежда, лошади, запчасти для фургонов и всё для выживания в Дальней Стране здесь продавалось впятеро дороже своей стоимости. Ценные предметы от ножей до оконных стёкол, оставленные наивными колонистами, продавались хитрыми корыстолюбцами практически за бесценок.
– Пожалуй, можно неслабо навариться, если возить сюда мечи и отвозить обратно мебель, – проворчала Шай.
– А у тебя на сделки глаз намётан, –ухмыльнулась Корлин, искоса глядя на неё. В трудной ситуации не найдёшь головы светлее, но в остальное время в этой женщине бесила привычка вечно делать вид, что она всё знает лучше всех.
– Сами они меня не найдут. – Шай отклонилась в седле, так как на дорогу перед её лошадью брызнула струйка птичьего дерьма. Стаи птиц были здесь повсюду. Огромные и мелкие, они пронзительно кричали и щебетали, кружили в вышине или сидели рядами, глядя на всех глазами-бусинками, клевали друг друга вокруг куч мусора или расхаживали, желая стащить всё, что не приколочено, и даже то немногое, что приколочено. И мост, и палатки, и даже многие люди были исчерчены полосами и покрыты серыми экскрементами.
– Вам пригодится один из них! – торговец, державший за шкирку рассерженного кота, старался сунуть его Шай. Вокруг высились башни клеток, из которых испуганно смотрели другие шелудивые экземпляры, выглядевшие, как заключённые на долгий срок. – Криз кишит крысами размером с лошадь!
– Тогда нужны кошки побольше! – крикнула Корлин в ответ, а потом сказала Шай: – Куда твой раб запропастился?
– Наверное, помогает Бакхорму провести коров через этот хаос. И он не раб, – добавила она придирчиво. Видимо, её вечно будет тянуть защищать от других человека, которого сама бы она охотно прибила.
– Ладно, твой шлюха-мужик.
– Тоже нет, насколько мне известно. – Шай хмуро посмотрела на одного типа в распахнутой до пуза рубашке, который глазел из грязной палатки. – Хотя он часто говорил, что у него много профессий…
– Может, пора ему этим заняться. Во всяком случае, я не вижу, как ещё он мог бы вернуть тебе долг.
– Посмотрим, – сказала Шай. Хотя она уже начинала думать, что Темпл – не лучшее вложение денег. Этот долг он будет выплачивать до судного дня, если не помрёт раньше – что выглядело вероятным, – или прибьётся к другому дурачку и ускользнет в ночь – что выглядело ещё более вероятным. Раньше она вечно называла Ягнёнка трусом, но он, по крайней мере, никогда не боялся работы. Никогда не жаловался, насколько она помнила. А Темпл и рта не мог раскрыть, не ноя о пыли, о погоде, о долге или о своей больной заднице.
– Я покажу ему больную жопу, – проворчала она, – бесполезный ублюдок…
Наверное надо искать в людях что-то хорошее. Но если в Темпле что-то хорошее и было, то он это отлично прятал. До сих пор. А кого ожидать, вылавливая людей из реки? Героев?
