– Мать что-то знала, возможно, ей написали соседи, и по весне она тактично у меня осведомилась: не хочу ли я сменить место, может, мы поедем на этот раз в другой поселок, подыщем дачу красивее и богаче? Я резко заспорила, и мать прекратила свои уговоры… Калитку нам отворила хозяйка и сразу бросилась ко мне: «Зиночка, а Пальма-то твоя теперь по болотам шастает, ты уж нас прости – отдали в хорошие руки. Увез от нас ее охотник из дальнего уезда, увез. Но мы слышали, что хорошая из твоей Пальмы получилась добытчица, уток из воды ему так и таскает». Ей вторил хозяин, ее муж: «Ага, знатная вышла ищейка. Сначала у нас за одну ночь уток подушила, теперь из озера тягает». Я возмущалась, протестовала со всей своей детской наивностью: «Но как? Ка вы могли отдать мою собаку?! Ведь она же была моя!» Хозяин не стал долго выслушивать моих слез, грубовато ответил: «Коль твоя, так и держала бы у себя дома, а раз у нас она, так, значится, наша и была. Потому мы ее и отдали». Я хотела тут же уехать, упрашивала маму, но она ответила: «Золотце, уже поздно, все дачи разобраны, если мы уедем, то вовсе останемся без дачи». И мы остались… Скоро у хозяев началась обычная процедура: когда приходили особенно жаркие дни, они перетряхивали в сундуках все свои зимние одежки, выносили на солнце одеяла, тюфяки и подушки, прокаливали их от вечной сырости на летнем зное. И в такой день я заметила среди вещей шапку… Шерстинка к шерстинке на ней лежали ровнехонько, со всеми пятнами и крапинами, как на моей Пальме… Они не боялись достать эту шапку на свет, они думали, что я в своем младенческом невнимании забуду о ней, не стану вспоминать. Я долгие годы носила это в себе и не прощала всем взрослым циничной лжи. А может, и до сих пор людям не прощаю…
Она замолчала. Видимо, даже теперь, по прошествии стольких лет, она так и не ослабила эту струну в своем сердце.
У Гаранина складывался свой ребус: «Вот так и нам она не простит нашей “лжи„, ведь все, что мы делаем и к чему призываем, для нее – ложь. И ребенка своего она заставит нам не прощать. Потому враг она нам, и нет тут другого мнения».
Наутро он поделился своими мыслями с командиром отряда. Ее вызвали в кабинет, она без тени страха объясняла им обоим:
– Поймите, я не выдаю себя за кухарку, я ею и являюсь, с одной лишь только целью – выжить и оставить жизнь своему ребенку. Да, у меня было совсем иное прошлое, я никогда не работала кухаркой, у меня и моей семьи была своя кухарка, но что это меняет. Времена теперь другие, я научилась готовить, чтобы прокормить ребенка.
– Скажите, ваш муж действительно в иммиграции? – холодным тоном допрашивал ее Гаранин.
– Ну и что? – не понимала чекистов женщина. – Что это меняет? Вы думаете, он присылает мне деньги на содержание моей малютки?
Женщину отвезли в уезд, до выяснения. Гаранина с отрядом скоро перебросили в новое наступление, о судьбе той женщины он больше ничего не знал. Он не раз вспоминал потом это ее долгое откровение и сам себе сейчас не ответил бы: почему пришел тогда к такому неожиданному заключению. Возможно, многое смешалось в нем – и жалость к неведомой собаке Пальме, и к жестоко забитому быку, и к тем порубленным на станции его рукой людям.
Гаранин и сегодня ставил себе вопрос: шпионкой ли была та женщина на самом деле?
День медленно клонился к вечеру. Гаранин подъехал к госпитальной конюшне, в теньке отдыхали несколько служащих в форме и гражданской одежде, при виде офицера они нехотя стали вставать. Поручик приветливо улыбнулся:
– Скажите братцы, есть среди вас ездовой Осип?
Один пожилой бородач смущенно передернул плечами:
– Меня Осипом звать, ваше благородие.
– Скажи, миляга, тебе сегодня ехать в наряд по лазарету?
– Так точно, ваше благородие. Моя сегодня смена в полевом лазарете дежурить.
Гаранин радовался своему затаенному успеху:
– А забираешь ты из госпиталя кого? Едет с тобой, иным словом, еще кто-то?
– Едут, ваше благородие. Сестра милосердия, Аннушка наша.
– К какому часу она обычно приходит?
– После ужина трогаемся, когда пересменок.
– Благодарю, братец.
Гаранин решил пропустить ужин, до еды ли здесь, когда на кону такие ставки. Он уже немного изучил город и запомнил дорогу, по которой наверняка Осип с Анной поедут к позициям. Глеб мог бы поехать к Анне домой, несмотря на ночь, путь к ее жилищу он тоже «сфотографировал», но опасался там ее не застать и выбрал именно этот способ для встречи.
Сразу за крайними домами города, вблизи от дороги, росли две раскидистые вербы, в их тени Гаранин и разместил свой наблюдательный пункт. Лошадь, привязанная к нижней ветке, объедала кругом себя траву, стегала метелкой хвоста по бокам, отгоняя злых от жары слепней и оводов. Солнце клонилось к закату, но раскаленный воздух пока не собирался остывать, плавился и дрожал раскаленным маревом на горизонте. Глеб, поглядывая на дорогу, собрал крошечный букетик из отцветавших трав с бледными, небогатыми на краски соцветиями.
