Гаранин освободил ноги из стремян, спрыгнул вниз, шел рядом с сестрой милосердия и не спускал глаз с внезапно повеселевшего лица: «Дьявол, как симпатична… Если она все же играет эту роль, то весьма недурно, Сабурову стоило бы у нее поучиться. Ну что, птичка, начнем расставлять на тебя силки».
– Признайтесь честно, Анна Дмитриевна, вы обиделись на меня?
– Да за что же, никак не пойму. То вы твердите о своей вине, то о моей обиде.
– Если так, не буду сам себе копать могилу и соглашусь с вами: мне не о чем просить прощения, а вам на меня обижаться.
В лице ее дрогнуло что-то похожее на сожаление, видимо, она ждала от него новых любезностей и признаний. Какое-то время шли молча, Глеб взвешивал свои будущие фразы. Кадомцева нарушила тишину:
– Вы с какой-то важностью сегодня покинули госпиталь. Нельзя ли поинтересоваться о предмете этой важности?
– Я безумно благодарен вам за содействие, Анна Дмитриевна, и прошу принять скромный подарок, а также не злиться на меня: в лавке, кроме этого, ничего для дам не имеется, – и он вынул вторую свою заготовку – жестяную коробку дешевых монпансье.
Кадомцева взяла презент, присовокупила к букетику и вымолвила:
– Каков натюрморт. А все же вы молчите, куда умчались сегодня.
– Так, знаете, прогуливался по окрестностям.
– Нет-нет, – настойчиво перебила его Анна, – вы говорили о какой-то таинственной срочности, и еще важности.
– Да! – делано накинул на себя озабоченный вид Гаранин. – Я вспомнил одну важную вещь. Месяца два тому, когда я еще пребывал в Совдепии (а я жил там со времен революции, если вы не знали) и потихоньку двигался навстречу фронту, встретил на одной станции весьма живописный эшелон.
Он внимательно следил за ней. Ни одна черта не дрогнула на лице Анны при этих словах, но она немного нахмурилась в тот момент, когда он изменил голос и стал нагонять фальшивую волну озабоченности.
– И что вам в этом эшелоне? – просто спросила она, будто на самом деле хотела узнать: «Какое тебе дело до того, скольким художникам я позировала?»
– Так вот, на стенках одного из вагонов этого эшелона я увидел изображенную девушку, как две капли воды похожую на ту русалку, что висит в вашей спальне.
– А-а-а, – протянула Анна, медленно откинув голову назад и так же медленно возвратив ее в прежнее положение, лица при этом она на него не обратила.
– Вы когда-нибудь слышали о двойниках? – спросила она и только здесь посмотрела на него.
Гаранин освободил здоровую руку от поводьев, помахал ею в воздухе, тряхнул пару раз, словно она у него затекла, и снова взялся за узду.
– Я бы мог поверить в факт существования вашего двойника, но сомневаюсь, что есть еще один человек, столь тесно привыкший общаться со столичными художниками, – вымолвил он, сдерживая внезапно нахлынувшее раздражение, и добавил чуть ли не с ехидством:
– А сестры-близнеца у вас там, случайно, в запасе не отыщется?
Анна весело расхохоталась:
– Какой вы забавный, Глеб Сергеевич. Да, я пошла в натурщицы, чтобы не умереть с голода, и не вижу в этом ничего зазорного. Та картина, что видели вы вчера, лишь малая часть написанных с меня, она мне подарена в благодарность…
– Малая часть? – перебил ее удивленный Гаранин.
– Да что вы так переживаете? – взяла она его за руку и попыталась успокоить, явно польщенная его реакцией.
Он руки не отдернул, но клял себя на чем свет стоит: «Зачем я наговорил ей всего этого? Собирался же выведать у нее совсем о другом. Еще подумает, что я ревную ее к этим “ваятелям„и потому веду свои допросы».
Кадомцева держала одну свою ладонь на его руке, другой гладила морду лошади и продолжала:
– Это и есть одна из линий моей обширной биографии, которая вам так не дает покоя. И когда спросят меня потомки: «Что ты делала в революцию?» – о, мне будет что им рассказать.
Поручик попытался вернуть их беседу в деловое русло и ухватился за слово «революция»:
– Как долго вы прожили в этой самой революции? Я имею в виду – по ту сторону фронта.
– А вы? – с легкой досадой спросила она.
– С октября семнадцатого до той поры, когда Вюртемберг занял плацдарм и я оказался в его власти, – выпалил Гаранин и сам удивился своей формулировке.
Он видел досаду Анны и не мог разгадать причины, вызвавшей ее.
– Неважно, сколько я прожила у них, важно, что теперь я иду бок о бок с вами… Разве этого мало?
Гаранин чувствовал, как ладонь ее все плотнее охватывает его руку, он решил доигрывать эту партию до конца – авось выведет куда-нибудь на чистую воду:
– Только лишь идти рядом с вами – мало, но у меня есть одно утешение – завтра ваше дежурство будет снова в госпитале, а значит, я непременно увижу вас.
Она отдернула руку и крикнула в спину ездового:
– Осип, подожди!
Не глядя спутнику в глаза, сестра милосердия вымолвила сдавленным голосом:
– Вам дальше не стоит ехать, Глеб Сергеевич.
Стремительно садясь в седло, он думал: «Все, она на крючке. Додави – и ты получишь ее целиком и полностью».
– Я бы рискнул всем на свете, чтобы хоть на минуту оказаться на месте художника, рисовавшего вас, – и он дал лошади шпоры.
