Поэт взял в руки лампу, помог Гаранину подняться, подставил для опоры свое мягкое плечо. Дом изнутри напоминал музей: по стенам висели бесчисленные полотна, рисунки, карандашные наброски, маски античных богов, бюсты египетских принцесс. Здесь же пылились греческие амфоры, глиняные сосуды неведомых исчезнувших племен, циновки и покрывала с вышивками народов мира, бесчисленные полочки с книгами, банками и флаконами красок, мольберты, конторки для письма, журнальные столики и даже телескоп.
Медленно поднимались вверх по лестнице. Она была новая, как и весь дом, почти не скрипела. На втором этаже они прошли в залу, здесь также не было свободного места от предметов и вещей, к самому потолку уходили стеллажи с книгами. В углу залы стеклянной стеной, разбитой на частые решетчатые ячейки, был отгорожен маленький кабинет, или очередная мастерская, с двустворчатой дверью посередине. Над стеной висели три полотна в багрово-темных тонах, составлявших одну композицию: два вытянутых, почти в косую сажень длиной, третья – квадратная, мобильная, небольшая. На одном из полотен из моря вырастала скала, в чьих неровностях угадывался профиль самого Поэта.
Он поставил лампу на пол, сам прошел за шкаф и вынул оттуда приставную лестницу, пробурчал почти про себя:
– Не думал, что ты так скоро мне понадобишься.
Хозяин дома взобрался на лестницу, осторожно убрал среднюю часть триптиха, самую малую, за ней открылась темная ниша в стене. Поэт спустился и пригласительным жестом направил Гаранина к лестнице:
– В этой комнате, отгороженной от нас стеклом и решеткой, – двойной потолок. Я специально заказал строителям сделать этот тайник, мечтал хранить в нем что-нибудь сокровенное… Не думал, что это окажутся люди.
Глеб с трудом преодолевал ступень за ступенью, перед глазами его маячила довольно вместительная конура. Поэт не торопил его, словно оправдываясь, объяснял:
– Я бы мог оставить вас в одной из комнат, но поймите, я сильно рискую: по приставной лестнице в эту нору вы быстро не сможете забраться, вам не даст рана, а обыск обязательно будет внезапным, у вас не будет столько времени, как теперь, и вы наверняка пропадете.
– Да-да, я все понимаю.
Жилище Гаранина оказалось не таким уж тесным, каковым его успел нарисовать себе он сам со слов Поэта. Глеб разместился довольно удобно, опершись спиной на стену и вытянув ноги, при желании здесь можно было улечься в полный рост. Хозяин дома еще не успел прибрать вещи, оставленные здесь от предыдущего жильца: был постелен старенький матрас, накрытый одеялом, лежала небольшая диванная подушка, полупустая бутылка с водой и кусок зачерствелой лепешки.
Поэт говорил снизу:
– Как видите – нора обжитая. Даже одной ночи не пустовала.
Он влез на лестницу, когда Гаранин полностью разместился в нише, заботливо повесил серединную часть триптиха на место, погребая беглеца в его убежище.
– Словно гробовой крышкой накрыло, – тихо произнес Гаранин в окутавшем его мраке.
– Доводилось бывать? – донесся к нему риторический вопрос Поэта, приглушенный предметами и перегородками.
Гаранин моментально провалился в сон, однако очень быстро проснулся, пошарил с испугу руками по обступившим его со всех сторон стенкам, быстро вспомнил, где он, и остаток ночи провел в тревожном полусне. Он слушал, как скрипит лист черепицы на крыше, как бродит сквозняк между балками и стропилами, слушал шелест моря и крики чаек.
Днем к нему доносились все те же звуки, иной раз вспугнутые одиноким выстрелом. Дважды приходил в залу Поэт, бродил по ней, шумно беседовал сам с собою, а потом замирал внизу у триптиха, тихим голосом спрашивал:
– У вас все в порядке? Рана не беспокоит?
Гаранин отзывался одним-двумя словами, получая в ответ:
– Потерпите, ночью я вас выпущу.
Лепешку смаковал Гаранин по капле, растягивая на весь день. Воды тоже хватило до той минуты, когда в панель под картинами торкнулась лестница. Глеб чудовищно медленно вылезал из убежища, Поэт, стоя на ступенях, помогал ему, приговаривая:
– Вам необходима гимнастика, пока я буду обрабатывать рану, хорошенько разомните свои руки и шею, потом займетесь ногами.
Внизу Гаранина ждал накрытый стол, все было без изысков, по-простому. Глеб для очистки совести похрустел затекшими членами и тут же накинулся на еду и питье. Он болезненно морщился, когда Поэт убирал с раны салфетку, но еды не оставлял. Прожевав последний кусок, он спросил:
– Что слышно в окрестностях? Далеко ли наши?
Поэт ответил незамедлительно, с большой охотой:
