– Звал меня Алехан Толстой в Одессу, а оттуда – за море, в Прагу или Белград. Я не поехал. Коктебель – это моя судьба, мое место на земле, моя колыбель. Я не мыслю себя без родины, как бы пафосно это ни звучало.
Гаранин в безнадеге опустил голову, он знал, что для тех, кто идет с ним рука об руку к построению нового мира, такие вот сентиментальности ничего не значат, на них плюют с большим презрением.
Поэт сидел в молчании недолго:
– В чем большевики поистине хороши, так это в празднествах. Вот где размах! Я ездил в Симферополь на Первомай, из любопытства, конечно. Со мною рядом стоял американский журналист и рассказывал своему советскому коллеге: «Это жалкая пародия по сравнению с тем, какие праздники закатывает столица! Ваши большевики – великие шоумены. Таких представлений я не видел даже в цирке Дюсолей!.. Гигантские головы буржуа, сделанные из каких-то неведомых мне материалов, супрематические плакаты, огромные оркестры, исполняющие какофонию новорожденных маршей, факельные шествия, салюты из пушек, люди на ходулях, колоссальные корабли и платформы на колесах… Прорыв, лава, авангард!» Я слушал американца и верил ему, потому что видел зависть в его глазах.
Поэт остановился, перевел дух. Гаранин стал понимать, что «голод одиночества», о котором вчера упомянул приютивший его человек, больше терзает самого хозяина дома, чем Гаранина. Поэт продолжал:
– Но даже не эти слова американца заставили меня поверить в широту большевистских гуляний… Я впервые увидел это весной семнадцатого, Ленин еще не приехал, его партия оставалась на задворках, но дыхание их будущего торжества уже чувствовалось. На Красной площади был назначен революционный парад. Таяло. Москву развезло. По мокрому снегу под кремлевскими стенами проходили войска и группы демонстрантов. На красных плакатах впервые в этот день появились слова «Без аннексий и контрибуций». Благодаря отсутствию полиции в Москву из окрестных деревень собралось множество слепцов, которые, расположившись по папертям и по ступеням Лобного места, заунывными голосами пели древнерусские стихи о Голубиной книге и об Алексее – человеке Божьем. Торжествующая толпа с красными кокардами проходила мимо, не обращая на них никакого внимания. Но для меня эти запевки, от которых веяло всей русской стариной, звучали заклятиями. От них разверзалось время, проваливалась современность и революция, и оставались только кремлевские стены, черная московская толпа да красные кумачовые пятна, которые казались кровью, проступившей из-под этих вещих камней Красной площади, обагренных кровью всея Руси. И тут внезапно и до ужаса отчетливо стало понятно, что это только начало, что русская революция будет долгой, безумной, кровавой, что мы стоим на пороге нового Смутного времени.
Гаранину стоило больших усилий, чтобы не скривить гримасу неприязни. И в то же время он с отчетливым страхом понимал – ему хочется это слышать. Ему противно, что льет этот человек грязь на его светлые идеалы и убеждения, но благодаря этой грязи внутри Гаранина распалялся спор.
Поэт снова, как и вчера, просветил его своим тайным оком, распознал в нем этот колеблющийся стон:
– Хотите, я прочту вам кусочек своего незаконченного стиха? Я обычно не выдаю фрагменты, жду, когда родится весь текст целиком…
Гаранин подумал: «И здесь любезничает. Знает, что я полностью в его власти, знает, что не могу наложить запрет на его слова, и все равно спрашивает». Вслух произнес:
– С большим вниманием послушаю.
Хозяин дома начал привычным для себя тембром:
Поэт закончил, быть может, ждал какой-то реплики от Гаранина, не дождавшись – признался:
– Мне кажется, в вас, мой милый друг, отпечаток обоих толков: одинаково намешано от Кудеяра и военного аристократа. Глядя на вас, появляется уверенность – у человека с детства не стоял выбор профессии, традиции в семье обязывали к эполетам.
– В который раз склоняю голову перед вашей прозорливостью, – искренне признался Гаранин.
