– А может, это красные по нему кроют.
– Да, не определишь.
– Что ж делать: идти в наступ или стоять?
– Точно: заманивают нас красные.
– Замолчите все разом! Чай, начальство не глупее нас, разберется.
Скоро со стороны плацдарма поднялась и долетела сюда ружейная и пулеметная стрельба.
– Как быть, если атаку отменят? – едва слышно спросил Гаранин у ротмистра.
Тот не ответил, не обернул даже лица в сторону поручика. Было заметно, что и его этот вопрос чрезвычайно заботит. Нетерпеливое напряжение в рядах конницы нарастало, закипал в лошадиных мускулах боевой зуд, сама собой просилась на волю шашка и сталь жаждала крови.
За спиной эскадрона, из ближних тылов, ударила артиллерия, на позиции красных посыпались снаряды. Сабуров обернулся к Глебу:
– Теперь ждем сигнал – красную ракету.
Еще не отгремели в окопах красных последние сполохи взрывов – в небе засиял огненный хвост ручной кометы, запущенной в небо человеком. Урядники повели эскадрон через проделанные в окопах проходы. Загремели копыта о дощатые настилы, перекинутые над ходами сообщений, лошади взволнованно захрапели. Внизу мелькнули спирали проволочных заграждений с проделанными в них лазами, из свежей воронки пахнуло перегоревшим толом, болотной жижей, живым духом земли, порохом и разрытой могилой.
Эскадрон вытягивался в боевой порядок, по команде свистнула заждавшаяся, освобождаемая от ножен клинковая сталь. Скрипнули в досаде чьи-то зубы, в последний раз произнося то ли короткую молитву, то ли матерное ругательство. Канонада гремела вдали, по всей видимости, на просторах отрезанного плацдарма.
Пехота ушла вперед раньше, тихо, без выстрела и крика, и только теперь в пока невидимой, затянутой легким туманом и пороховой дымкой близости занялась дружная перестрелка и тут же стихла. На смену ей из тумана войны грянул яростью штыковой накал, посыпались дикие крики вперемешку с матом. По рядам эскадрона пролетела очередная воинская команда. Лошади понесли всадников в бой.
Сумерки таяли над полем битвы со стремительной легкостью. И все быстрее и быстрее летела конница.
Гаранин не отставал от ротмистра. Видел впереди себя его затылок, плечи, спину и круп его коня. Они вынеслись из тумана, перед ними открылась покинутая красными траншея с оставленным здесь на ночь и переколотым боевым охранением, затем мелькнули под брюхами у лошадей глубокие ходы сообщения, траверсы, пустые окопы. Пехота ушла вперед, эскадрон вскоре нагнал ее, беспрепятственно прошел сквозь неплотные ряды, вынесся на простор и… все еще не встретил врага.
Уже остались позади и многими были подмечены пустые, наверняка еще горячие, отстрелянные гильзы из трехдюймовок, рассыпанные по траве: здесь стояла батарея минуту назад и крыла из своих стволов по их позициям. Еще струился невидимый на скаку теплый пар от лошадиного навоза, еще не простыл след от колес, продавленный в траве, орудия красных только что были здесь.
Вот-вот должна была прозвучать команда на отход, ведь невозможно наступать, нестись лавой вслепую, и она несомненно бы прозвучала, если б не опередил ее громкий хор десятка пулеметов. И так уже сбавлявшая ход, терявшая разбег конница налетела на свинцовый ливень. На землю посыпались люди и кони: бешено вращали глазами, молотили воздух руками и копытами, извивались в полете и грызли траву в предсмертной агонии.
Судьба щадила Гаранина и на этот раз точно так же, как во время первого боя в его жизни. Он несся, как заговоренный, сквозь пулевой поток, и эскадрон был уже в полусотне саженей позади него. И как в первый раз, с него сорвало фуражку, а затем продырявило стелящуюся по воздуху полу френча. Этим пулевым ураганом или шальной пулей, а может, еще каким ветром в голову Гаранина задуло несвоевременную мысль: «А если это письмо Квиткова – не письмо вовсе, а пакет? Донесение! Его возьмут с меня, мертвого или живого (если я перейду-таки обратно к своим)! А там важные сведения, и наша сегодняшняя победа – это только передышка перед коварным планом белых. И не факт, что победа сегодня будет, может быть, враг в лице этой самой девки и болвана Квиткова нас уже перехитрил и это не я устроил им ловушку, а они нам. И если выживу я в этой переделке, то моя задача – вернуться к ней и вывести на чистую воду, добиться признания, а потом – уничтожить».
Это решение пронеслось у него в голове со скоростью выпущенной пули, и в тот же миг пуля пробуравила левую ногу Гаранина. Он развернул коня, превозмогая боль в ноге, дал шпоры скакуну. Тот помчался прочь от огня, не столько подгоняемый сталью шпор, сколько свистящими в воздухе свинцовыми шмелями. Через секунду коня задело, он стал сбавлять ход, но устоял на ногах, потом пошел боком, наконец взвился на дыбы, сделал на задних ногах еще два шага и на секунду завис. Гаранин понял, что падения не миновать, с трудом вытащил из стремени раненую ногу и вылетел из седла.
Когда он встал на ноги, то увидел уходившего иноходью скакуна, хоть и заметно хромающего.
– Проходимец! Симулянт! – вопил не своим голосом Гаранин и хромал вслед за конем.
