– Может, передумаешь? Я должен рассказать тебе о Голиафе. За последние десять лет никто из гриваров, даже из осужденных рыцарей, не смог его победить. Все они были уничтожены в считаные мгновения. По крайней мере, с общественным защитником у тебя будет минимальный шанс. А если защитник проиграет, Правление применит для казни мех-пушку. Быстрая смерть, не то что с Голиафом. Я видел его… Это не обычный гривар. И все заканчивается…
– Нет, я буду защищаться сам, – перебил профессора Сего.
Зилет неохотно кивнул:
– Понимаю.
Он повернулся к смотрящему.
– Обвиняемый двести двенадцать желает самостоятельно защищаться в Испытании боем.
Глаза смотрящего вспыхнули; он переварил информацию.
– Завтра в шестом часу обвиняемый двести двенадцать будет защищать себя в Испытании боем против назначенного Правлением гривара Голиафа. Поединок состоится на центральной площади Эзо, где за ним смогут наблюдать все желающие. Если обвиняемый одержит верх, он получит свободу. Если проиграет, его труп будет сожжен сразу после смерти. Память о нем будет предана забвению и развеяна вместе с прахом всех других нарушителей Кодекса.
Гривар, погибший в круге, прошел свой Путь. Смерть его не должно ни праздновать, ни оплакивать, но должно принимать так же, как смену времен года. Последнее летнее тепло отступает перед холодком осени.
В Эзо выдался один из редких солнечных дней. Голубое небо раскинулось чистым покрывалом.
Верховный командор Мемнон неловко заерзал на сиденье, наблюдая за толпой, собирающейся внизу на Центральной площади. Родители рыскали в поисках удобного места, таская за руку упирающихся детей; торговцы с деревянными тележками громкими криками привлекали людей к своему товару. Хозяева закусочных, расположенных по периметру площади, вынесли грили на улицу, чтобы накормить внезапно нахлынувших посетителей.
Казни на Центральной площади Мемнон не видел давно. Строго говоря, люди собрались посмотреть судебный поединок, Испытание боем, но Правление позаботилось о том, чтобы привести приговор в исполнение по высшему разряду. Против Сего выступит Голиаф. Так что фактически публика пришла посмотреть на казнь.
– Говорю тебе, это пародия. – Дакар Пуджилио, сидевший рядом с Мемноном, приложился к металлической фляжке.
Командор Общественного правосудия был пьян накануне, во время судебного разбирательства, и напивался теперь, оглядывая сверху трибуны, в стиле амфитеатра окружающие площадь.
– Он же совсем еще мальчишка, – невнятно пробормотал Дакар. – И я, например, вовсе не уверен, что его нужно убивать сегодня.
– Наши законы ясны, – возразил командор Каллен Олбрайт, сидевший по другую сторону от Мемнона. – Суд состоялся, и Система признала его виновным. У него осталась последняя возможность доказать свою невиновность. Победит – выйдет на свободу, как и сказано в Кодексе.
Дакар сделал еще глоток и фыркнул.
– Мы оба знаем, что мальчик не победит. Голиаф раздавит его, как только что вылупившегося птенца.
– Если ему предопределено выжить…
– Кем предопределено, побери тебя Тьма?! – заорал Дакар и взмахнул рукой, брызнув вонючим пойлом в лицо Мемнону. – Ты же видел Голиафа, и я его видел. Ты знаешь, сколько моих общественных защитников это чудовище втоптало в грязь только за последний год? Знаешь?
Каллен усмехнулся – вопрос Пуджилио его определенно позабавил.
– Нет, не знаю. Я понятия не имею, сколько твоих неумех-гриваров уложил Голиаф в этом году. Можешь меня просветить.
– Двенадцать! Двенадцать парней! Искалечены, изуродованы! И мне приходится извещать их жен, родителей, детей…
Каллен усмехнулся:
– Если бы твои защитники были должным образом обучены, если бы имели хоть какое-то понятие о настоящей дисциплине, возможно, они бы одержали несколько побед для тех, кого защищали. Проблема Общественного правосудия не в Голиафе, а в твоей позорной команде и ее руководстве.
Дакар выпрямился во весь рост, нависнув над Калленом.
– Ты, жалкий трус! Думаешь, если получил какое-то дерьмовое повышение, тебе позволено…
– Пожалуйста, Дакар, сядь, – устало вздохнул Мемнон, вставая между своими командорами, что случалось в последнее время нередко.
Дакар сел и снова приложился к фляжке.
– Вы оба не хуже меня знаете, какого урода выставляет Правление. У обвиняемого нет против него ни малейшего шанса. Не знаю, что творили с ним даймё все эти годы, но он уже не гривар, а настоящее чудовище.
– Он делает свое дело, – напомнил Каллен, – обеспечивает правосудие тем, кто этого заслуживает. Что касается мальчишки, этого Сего, то правосудие интересуется им с тех пор, как Мюррей вытащил его из Глуби.
