– Может, останешься еще? – спросила она, скользнув ладонью между ног.
– Не могу, – бросил Тарик. Голова раскалывалась, куда тут кувыркаться!
Выйдя на улицу, он тут же пожалел о том, что нахамил. Она этого не заслужила, надо будет потом извиниться. Пока же пришлось об этом забыть и смотреть в оба: в Узле, где обосновался Брама, лучше было не зевать.
На улицах было полно народу, прохожие кутались и ежились от ветра, но Тарику неожиданный холод даже нравился: ветерок приятно обдувал горящий в последнее время лоб.
Он дошел до края отмелей и свернул на улочку, куда многие боялись соваться. Покосившиеся домишки тут клонились друг к другу, за резкими поворотами мог поджидать кто угодно. Из каждого дверного проема наблюдали внимательные глаза, в окнах мелькали голодные лица. Тарик обращал на них не больше внимания, чем на уличных попрошаек, но мысленно отмечал каждое сомнительное место.
Наконец он зашел в тупиковый переулок, такой узкий, что двое с трудом смогли бы в нем разминуться. Здесь никто не наблюдал за ним, и пустота эта казалась даже жутковатой.
Резкий свист пронзил вдруг морозный воздух – будто стрела в голову прилетела. Ему ответил другой – и так по всему переулку до самого конца. Из ближайшей двери, преграждая дорогу, вышел тощий тип в лохмотьях. Руки его тряслись – все как положено рабу черного лотоса, – но по его ясному взгляду было видно, что он давно уже отказался от своей привычки, хоть признаки и остались.
Он протянул руку, мелькнул крестообразный шрам на его ладони – знак Лоскутного принца.
– Что, обязательно каждый раз этой чушью заниматься? – спросил Тарик. Охранник молча пялился на него, грозно выставив челюсть, как черная гиена. Закатив глаза, Тарик снял с пояса саблю и передал ему вместе с ножом.
– Чтобы без сколов в этот раз, ясно?
Охранник передал оружие девушке с такими же шрамами на ладонях и снова протянул руку.
– Боги, я ж не убить его пришел!
Он нехотя поднял руки, позволив охраннику ощупать его рукава, торс и шаровары. Удовлетворившись, охранник, шагая будто кривоногий журавль по разливу Хадды, провел Тарика в конец улицы. Из другой двери выглянула девчонка, подняла руки. Он ответил тем же.
– Вот. Отведи наверх, – прохрипел он как кундунская трещотка.
– Он спит.
– Приказал впустить. Отведи его.
Девчонка, тощая, словно бродячая собачонка, недобро глянула на Тарика. Он ее раньше не видел, но она вдруг схватила его руку, осмотрела ладонь и, ничего не найдя, отбросила, скривившись. Тарик последовал за ней в темноту.
Из сумрачных комнат на него смотрели десятки тревожных, злых глаз. Некоторые обитатели дома явно не отошли еще от черного лотоса и сидели, опустив веки, будто не могли больше смотреть на этот мир.
Девчонка довела его до лестницы, кое-где чиненной свежими досками, и проводила на пятый этаж, который когда-то дочерна обгорел в пожаре, едва не уничтожившем весь квартал, и теперь солнце смотрело вниз сквозь дыры в крыше, а штукатурка коридора пошла серыми пятнами.
Вонь горелого дерева мешалась с запахом плесени, и Рамад вдруг почувствовал дисгармонию между Мерьям и Тариком. До этого он едва замечал Мерьям, но когда девчонка постучала в дверь, Тарик ощутил привычное ему беспокойство, Мерьям же… Она испугалась. Так сильно, что Рамад почувствовал, как его разрывает, словно листок папируса, между двумя чувствами.
Дверь бесшумно отворилась, и на пороге появилась девушка лет восемнадцати – знакомая Тарику Джакс.
– Бален сказал отвести этого наверх, – сказала девчонка. Джакс кивнула и, развернув ее за плечи, подтолкнула обратно.
– Входи, – пригласила она Тарика с кундунским акцентом.
Тарик послушался и вошел. Комната с его прошлого прихода не изменилась: та же обстановка, несколько столов, сундук, роскошная кровать. Те же безделушки вокруг, подарки избавленных от черного лотоса: тряпичная кукла, полусгнившая книга в кожаной обложке.
На кровати, глядя из-под прикрытых век на изящные резные балки потолка, лежал мужчина. В воздухе повис удушливый запах черного лотоса.
Через этот ритуал редко передавались воспоминания, но Рамад ощутил, как на Тарика они накатили с такой силой, что комната моментально сменилась видом какого-то притона и кальяна, пахнущего лотосовым дымом. Эйфория, накрывшая Тарика от одной затяжки, пробудила в Рамаде воспоминания о собственных заигрываниях с наркотиком.
Мгновение – и воспоминание испарилось. Джакс с сомнением глянула на Тарика.
– Брама велел оставить тебя с ним, но ему нехорошо, так что не задерживайся.
Дождавшись его кивка, она ушла.
У кровати стоял столик медового цвета – настоящее произведение искусства, творение лучших маласанских резчиков. И ножки, и ящики, и столешница были украшены замысловатыми узорами, но хозяин не слишком-то о нем заботился: чернильница повалилась, залив резьбу чернилами, рядом валялась трубка слоновой кости, глиняная миска, полная пепла, и коробочка черной, похожей на деготь пасты – на такую какому-нибудь работяге, пристрастившемуся к лотосу, пришлось бы работать лет пять.
