– В том нет их вины, – ответил он. – Четыре сотни лет они несут тяжкое бремя. Слишком долго. К тому же это бремя – важнейшее, они охраняют благополучие нашего города. Они живые и чувствуют боль. Приходят за избранными Шукру, дабы почтить богов и свою жертву, приходят добровольно, но все же чувствуют. Порой их гнев ищет выхода не там, где следует, а значит, тебе нужно учиться обуздывать его, Чедамин. Обуздывать себя, свою рану и яд в твоем теле. Лишь тогда тебе позволено будет жить.
Молчание повисло между ними, как труп на виселице.
– И до тебя были те, кто сражался с этим безумием. Многие не смогли победить и были казнены. Я не хочу, чтобы это случилось и с тобой, Чеда. Ты ценна для Дев, и я не желаю, чтобы тебя вышвырнули, словно испорченный кусок мяса на бойне. Но так и будет, если ты не научишься сдерживать асиримов. Ты поняла?
Чеда хотела ответить «да», знала, что должна ответить, но одна простая мысль пронзила ее как молния. Она знала, почему те Девы сходили с ума, знала точно, как и то, что песок в пустыне сухой: в них текла кровь тринадцатого племени. Из Великой Шангази потомки асиримов просочились в Обитель Королей, доказательство того, что тринадцатое племя не погибло до конца, обреченные жить и умирать в неведении, неспособные подать голос.
Лицо Месута вновь посуровело.
– Ты поняла, дитя?
– Я поняла, – ответила Чеда, стараясь вложить в голос достаточно искренности, чтобы он ей поверил.
– Хорошо. – Король потрепал ее по колену и поднялся. – Надеюсь, ты это усвоишь.
С этими словами он ушел.
Чеда поднялась, отряхнула платье и, взяв Дочь Реки, начала отрабатывать с ней движения тал селешал. Это всегда успокаивало ее, и сейчас, когда тело пело вместе с мечом, она раздумывала о тех Девах, сошедших с ума. Сколько их было? Сколькие умерли, так и не узнав о своем наследии? Она словно увидела новую грань ужасного проклятия, которое Короли призвали на головы тринадцатого племени в ночь Бет Иман.
Танец закончился, а она так и не нашла ответа на главный вопрос, преследовавший ее: «Я тоже погибну?»
Месут велел ей научиться владеть собой, не дать асиримам подчинить ее. Она должна научиться, иначе потеряет все. И она сделает это, чтобы не умереть бесславно.
«Владеть собой», – подумала Чеда и начала танец вновь.
– Да тебя же, как коврик, выбили. Почему не сопротивлялся? – спросил Хамид.
Они пробирались по темным улицам западного квартала. Вокруг не было ни огонька, только звезды светили в небе. Эмре, шедший рядом с Хамидом, все еще прихрамывал после трепки, которую ему задали охранники Серкана. Следом, возвышаясь на полторы головы, топал Малыш Леми. Закинув на плечо веревку, он легко тащил связанные вместе ящики.
– Тянул время, чтобы вы успели слезть с крыши.
Говорил Эмре немного невнятно: кусочек зуба откололся. К счастью, челюсть была цела. Пара царапин и синяков – ничто в обмен на содержимое ящиков Серкана, которые, если верить Масиду, были дороже золота.
– Могли просто с ножами зайти, – сказал Малыш Леми.
То же самое он твердил уже несколько дней, но план – не только этого ограбления, но еще пяти, совершенных ради будущей атаки на Училище, – нужно было выполнить безукоризненно. Если все прошло как надо, пропажу заметят в лучшем случае через неделю, и Серебряные копья не сразу сложат два и два.
Кого они опасались, так это Зегеба, и для каждого ограбления продумали свою историю. Пусть попробует разобраться в десятках разговоров, противоречащих друг другу. Нельзя, чтобы много человек одновременно говорили об одном и том же: если все время дергать за одну и ту же струну, рано или поздно Король Шепотов услышит. Солдатам воинства, даже высокопоставленным, как Хамид, редко доверяли больше, чем нужно для выполнения задания, да и эти сведения велели держать при себе.
Малыш Леми же был немного не в своем уме: он таким стал еще в детстве, когда лет в десять упал с амбара и приземлился на голову. Месяц он лежал не просыпаясь, а когда очнулся, стал… другим. Зацикливался на вещах, порой умолкал на долгие часы или дни, а потом вдруг взрывался гневом из-за ерунды. Он, впрочем, никогда не трогал тех, кого знал и любил, – только чужих и тех, кто ему не нравился. Порой он кидался на незнакомцев, и товарищам, например Хамиду с Эмре, приходилось его оттаскивать и уговаривать, но часто это не помогало. Малыш Леми мог, разъярившись, убить кого-нибудь, но после, иногда той же ночью, разражался слезами, понимая, что натворил.
Эмре тяжело было видеть его таким. Он знал, что у Леми доброе сердце, – ему бы ухаживать за старушками, наливая им чай. Но слишком уж он был хорош в драке, почти не чувствовал боли, всегда делал что велено, хоть и ворчал порой.
– Что думаешь, Хамид? – снова начал Малыш Леми. – Прямо в дверь зайти. – Он помедлил, изо всех сил пытаясь отыскать слова. – Нож им под ребра, медленно, чисто.
