Кровавая луна полностью

— Я только что поговорил с ним. Он ушел.

— Чего он хотел?

— Предложить мне провести частное расследование для богатого парня, которого в Норвегии подозревают в убийстве.

Люсиль с трудом сглотнула.

— И что ты ответил?

— Я ответил «нет».

— Почему?

Харри пожал плечами.

— Может быть, потому, что я устал бегать.

Она поставила тарелку на пол и стала наблюдать за сбежавшимися к еде кошками.

— Я прекрасно понимаю, что ты делаешь это ради меня, Харри. Ты поступаешь по старой китайской пословице: если однажды спас чью-то жизнь, то до самой смерти несешь ответственность за спасенного.

Харри криво улыбнулся.

— Я не спасал тебе жизнь, Люсиль. Им нужны деньги, которые ты задолжала, и они не собираются убивать единственного человека, который может их вернуть.

Она улыбнулась в ответ. Она знала: он это сказал, чтобы она не боялась. Конечно, Харри в курсе, что бандиты понимают: ей никогда не раздобыть миллион долларов.

Она взяла чайник — хотела налить в него воды, но поняла, что сейчас это неважно, и поставила обратно.

— Значит, ты устал убегать.

— Устал.

Люсиль вспомнила разговор, который состоялся у них однажды вечером, когда они пили вино и смотрели «Ромео и Джульетту» — она нашла запись в ящике стола. В кои-то веки она хотела поговорить с Харри о нем самом, а не о себе, но он почти ничего не сказал. Бежал в Лос-Анджелес от разрушенной жизни, от жены, которую убили, от коллеги, который покончил с собой. Никаких подробностей. Ей стало понятно: выпытывать нет смысла. В общем, это был приятный вечер, почти доверху заполненный молчанием.

Люсиль оперлась на кухонную стойку.

— Твоя жена… ты так и не сказал, как ее звали.

— Ракель.

— А ее убийцу нашли?

— В некотором смысле.

— Вот как.

— Долгое время главным подозреваемым был я, но в конце концов следствие установило, что это был рецидивист, которого я однажды упек за решетку.

— Значит… человек, убивший твою жену, сделал это, чтобы отомстить… тебе?

— Скажем проще: человек, который ее убил… я отнял у него жизнь. И поэтому он забрал мою. — Он поднялся на ноги. — Как я уже говорил, нам нужно новое укрытие, так что собирай сумку.

— Мы уезжаем сегодня?

— Когда частные детективы идут по чьему-то следу, они и сами оставляют след. Да и вчерашний визит в ресторан, пожалуй, был плохой идеей.

Люсиль кивнула.

— Я сделаю несколько звонков.

— Звони с этого телефона. — Харри положил на кухонный стол мобильник — не распакованный, явно недавно купленный.

— Итак, он отнял у тебя жизнь, но оставил в живых, — произнесла Люсиль. — Он насладился местью?

— По высшему разряду, — ответил Харри, направляясь к двери.

Харри закрыл за собой дверь особняка, поднял взгляд — и застыл, словно завороженный зрелищем. Он устал убегать, но еще больше устал видеть направленные на него стволы. А дробовик перед его лицом был еще и двуствольным. Тот, кто держал дробовик, был латиноамериканцем — как и второй, стоящий рядом с пистолетом наготове. Оба — крепкие парни с сильными мускулами, скорее всего накачанными в тюремной тренажерке, а на шее сбоку у обоих виднелась татуировка — скорпион.

Харри был выше латиносов, поэтому поверх их голов видел, что с края ворот свисает оборванный кабель сигнализации, а на другой стороне Доэни-драйв припаркован белый «камаро». Тонированное стекло со стороны водителя было наполовину опущено, и Харри мог смутно различить, что из машины поднимается сигаретный дым, а внутри виднеется воротничок белой рубашки.

— Может, зайдем в дом? — спросил тот, кто держал дробовик. Он говорил с сильным мексиканским акцентом, двигая шеей, словно боксер перед матчем. От этого движения скорпион слегка шевелился, удлиняясь и сокращаясь.

Харри знал, что татуировка в виде скорпиона означает, что ее обладатель бандит, а число звеньев в хвосте скорпиона — количество убитых им людей. У обоих скорпионов, которых он сейчас видел, были длинные многосуставчатые хвосты.

— Жизнь на Марсе? — сказал Прим.

Девушка по другую сторону стола непонимающе смотрела на него. Прим расхохотался.

— Да нет, я имею в виду песню. Она называется «Жизнь на Марсе?»

Он кивнул на телевизор, откуда в просторную мансарду доносился голос Дэвида Боуи. Из окон открывался вид на западную часть центра Осло и на трамплин Холменколлен[13], сверкающий в ночи, словно люстра. Но Прим не сводил взгляда со своей гостьи.

— Многим не нравится эта песня, ее считают немного странной. Например, Би-би-си упомянула о ней, как о чем-то среднем между бродвейским мюзиклом и картиной Сальвадора Дали. Возможно. Но я согласен с «Дейли Телеграф» — это лучшая песня всех времен. Вот именно — лучшая. Все любили Боуи не потому, что он был приятным человеком, а потому, что он был лучшим. Вот почему люди, которых никто не любит, готовы убивать, только бы стать лучшими. Они знают: тогда все изменится.

Прим взял бутылку вина, стоящую между ними, и подошел к девушке, хотя мог налить вино, оставаясь на месте.