Некоторые кости оказались довольно странными и не подходили к тем скелетам, что составлял Тригубский. Он откладывал неподходящие кости в сторону, показывал их другим ученым, совещался с коллегами на их счет, и совместным решением было принято составить из тех костей отдельные скелеты. Так получились три удивительных скелета, которые никто из петербургских зоологов не смог классифицировать. Скелеты были похожи на свиные, но это были какие-то чудовищные свиньи, достигавшие трех аршин в высоту — выше самого крупного быка. Ноги стройные, почти как у лошадей, очевидно приспособленные для быстрого бега. Загривок высокий, как у зубра. Челюсти вытянутые, более мощные и массивные, чем у кабана, слегка как бы крокодильи, усыпанные множеством бугров и выступов, как у свиньи-бородавочника. Загнутых клыков не было, но передние устрашающие зубы явно принадлежали опасным хищникам.
По поводу этих костей Тригубский написал иностранным коллегам, и тогда-то кости были наконец классифицированы. Выяснилось, что они принадлежат энтелодонам, вымершим доисторическим свиньям, чьи останки лишь несколько десятилетий назад обнаружили ученые. Впервые энтелодоны были описаны в середине столетия сэром Ричардом Оуэном, английским натуралистом и палеонтологом. А само имя «энтелодон» присвоено найденным останкам совсем уж недавно, в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году другим английским натуралистом Ричардом Лидеккером.
Рассматривая все три скелета, поставленные вместе в мастерской при Кунсткамере, Тригубский вдруг вспомнил знаменитое гоголевское: «Эх, тройка! птица тройка, кто тебя выдумал?.. Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка, несешься?» Он помотал головой, стряхивая наваждение непрошеной ассоциации, но в ту же ночь в постели своей, ворочаясь в мучительном сне, созерцал жуткую грезу.
По ночному небу, в гнойно-ртутном свете луны летела над русскими просторами бричка, запряженная тройкой костяных свиней энтелодонов, которые страшными первобытными челюстями своими то и дело хватали пролетающих птиц и летучих мышей. На козлах сидел до странности элегантный кучер: не мужик, но солидный господин, одетый по европейской моде, на голове фетровый котелок, настолько черный, что даже не блестел под луной. Лицо же под тем котелком вопиюще белело, и янтарно мерцали глаза. Кузов брички закрыт кожаной будкой, внутри будки такая темень, что жутко заглянуть в нее, глаз тонет в этой тьме, а изнутри кто-то невидимый и страшный смотрит, взглядом прокалывая душу, как бабочку — иглой.
Тригубский стоял в чистом поле, когда бричка с тройкой чудовищ ринулась на него, снижаясь и низко летя над землей. Он побежал, но чувствовал: не уйти! И бросился наземь. Чудовищный экипаж пронесся совсем близко над ним, в нескольких дюймах, и спину обдало холодом. Тригубский поднялся, отряхнулся и увидел, как бричка разворачивается на воздухе, описывает петлю и вновь летит на него. Опять пришлось падать и вжиматься в землю, но в этот раз возница, пролетая над Тригубским, стеганул кнутом, да так удачно, что хвост кнута оплел Тригубскому ногу, и его потащило вслед за бричкой, оторвало от земли, и он повис в воздухе вниз головой, раскачиваясь под летящей бричкой.
Возница между тем тянул кнут на себя, подтягивая добычу к бричке, и Тригубский с ужасом подумал, что сейчас его вытянут, как рыбу из воды, и бросят в отверстую тьму кузова, где ждет некто неведомый и страшный.
В этом-то ужасе и пробудился он, орошенный хладным потом.
Луна, светившая в окно, была той же самой, что и во сне, — непомерно большой, гнойной и ртутной. Заглядывая через стекло, она как будто подмигивала, недобро и глумливо. Тригубский осмотрелся. Кровать рядом с ним была пуста. Тригубский поднялся, проследовал в спальню к сыновьям — пусто. Он обошел всю шестикомнатную квартиру, чтоб убедиться, что ни Татьяны, ни детей здесь точно нет, что они, стало быть, гуляют по городу. Одному в квартире в этот час было как-то не по себе. Тригубский пошел в свой кабинет, зажег керосиновую лампу, достал из шкафчика бутылку золотистой водки, выдержанной в ясеневом бочонке с липовыми листьями, наполнил рюмашку и выпил.
Нутро согрелось, стало уютно, свет лампы тоже задышал уютом, и Тригубский выпил еще. Свет проедал в темноте брешь, а за пределами ее по всей квартире царили две мерзости — темнота и луна, поделившие пространство между собой на участки тьмы и мертвящего света. И там, в неуютном царстве мерзостей, раздался шум. Кто-то ходил. Но это не было звуком шагов. Скорее, не «кто-то», а что-то, и не «ходил» — а перемещалось.
Дверь кабинета была приоткрыта в коридор, и тьма из коридора заглядывала внутрь. Глубокая, склизкая тьма. Почему-то эта тьма, видимая сквозь дверной проем, показалась Тригубскому склизкой. Впервые в жизни тьма казалась ему такой.
