— Теперь не уйдешь. Некуда. И кричи не кричи — уж тут-то никто не услышит. Отсюда тебя не вытащат. Обидел ты меня, братец, сильно обидел. Во-первых, тем, что почтения мне не оказал, возлюбить меня не захотел и дружбу мою искреннюю отверг. Во-вторых, тем, что наговорил игумену гадостей про меня: Алипий, де, мерзкий еретик! Да и Пантелеймону тоже наболтал. Нехорошо вышло. Кто ж ты такой, чтоб мое имя порочить пред людьми?
Говоря это, Алипий кругами ездил на костяной свинье вокруг Нифонта, словно хищник вокруг добычи.
— Что нам теперь сделать с ним, душа моя? — Алипий обращался уже не к Нифонту. — Что скажешь, ангел мой?
И Нифонт увидел страшное, мерзкое существо, сидящее на костях Алипия.
«Малаша! Точно она!» — подумал он, и дрожь прошла по телу, припомнившему все гадостные ощущения от прикосновений той неведомой твари, которую Алипий напустил на него в гробовой тьме.
Тело у Малаши крысиное, но лапы как у ворона, с цепкими когтями. Вместо передних лап — пучок щупалец, среди которых торчали насекомоподобные отростки со скорпионьими клешнями. Глаз у Малаши не было, на их месте — пятна бледной плесени, но этой плесенью жуткая тварь смотрела на Нифонта, и он чувствовал на себе умный, безжалостный, нечеловеческий взгляд.
— Хорошо, душа моя, — произнес Алипий, прислушавшись к чему-то, — будь по-твоему.
И мерзкая тварь прыгнула с костей на плечо Нифонту и, прокусив кожу за ухом, впрыснула яд.
Отказали онемевшие ноги, Нифонт упал. Он лежал, не в силах шевельнуться, а Малаша ползала по его телу, и голос Алипия звучал над ним:
— Я тебя в тот раз убить хотел, но это я погорячился от волнения. Раздражил ты меня тогда, сильно раздражил, из себя вывел. Хорошо, что не получилось. Вот и Малаша мне сказала, что горячиться-то не надо, что все по-умному можно обстряпать. Чтоб каждый свою выгоду получил. Малаша тебе в мозг свой бальзам впрыснула, ты теперь расслабленный будешь, пальцем не шевельнешь. Чтоб заживо в аду лежать, так оно и надо. Знаешь, египтяне фараонов своих бальзамировали, чтоб мертвое тело не разлагалось, но лежать могло веками. А это другой бальзам — чтоб живое тело веками лежало в аду, как мумия, и душа в нем сохранялась. Малашенька кровь твою будет пить потихоньку, ей это полезно, живая кровь в аду дорого стоит, а я душой твоей попользуюсь — по-дружески. Ты привыкнешь постепенно, привычка — дело наживное, спешить нам некуда. Будем мы с тобой почивать вкупе. В узах братской любви бесконечной.
И засим архимандрит Алипий приступил к исполнению особого молебного чина, обращенного к верховному Князю Тьмы; сей чин исполняют все мертвецы, которые хотят кого-либо живьем, во плоти, затащить к себе в ад. Операция это серьезная и без личной санкции самого Князя Тьмы невозможная, поэтому, чтобы провернуть ее, необходимо отслужить особый молебен, чинопоследование которого составлено лучшими богословами ада и каждое слово проверено и заверено верховным.
— Вот так монах Нифонт и пропал, и никто его отыскать не смог. А с ним пропал и графский подарок, скелет свиньи, — заключил свой рассказ Айзенштайн.
Петр Нилыч очнулся от наваждения, в которое погрузился, пока слушал Айзенштайна. Тот рассказывал так красочно, что его рассказ становился как бы зримым, и образы повествования затмевали собой всю действительность вокруг.
— Что ж получается… — пробормотал Петр Нилыч и задумался, затем вынырнул из задумчивости, уставился на собеседника внимательно. — Где же это Нифонт оказался? Вошел он в келью, а вышел из нее куда?
— В пещере Чертовой Пасти оказался, — пояснил Айзенштайн. — Там ведь вход в самый ад. И оттуда сокровенные ходы протянуты в самые разные места.
— Подземные, что ли, ходы? — уточнил Петр Нилыч.
— Подземные и не только, — промолвил Айзенштайн. — Сокровенный ход может и под землей идти, а может и под самой действительностью.
— И куда ж они ведут?
— Много куда. Например, к могилам. Не ко всем, но к особо избранным. К могилам колдунов, скажем, а их там много в селе Богословском было за всю его историю. Или к могилам еретиков. А как скелет гадаринской свиньи в монашескую келью поставили, так сокровенный ход и туда протянулся. Под землей-матушкой и под самой действительностью нашей много ходов, целая паутина на тысячи верст раскинулась. Мы тут сидим с вами, чаек попиваем, а под нами движется что-то. Неведомое. В неведомых направлениях.
— Но позволь… — Петр Нилыч нахмурился. — Как же ты говоришь, что монах этот, Нифонт, пропал и никто его отыскать не может, а ты-то сам? Ты откуда знаешь все, что мне рассказал? Ты-то как можешь знать, чего никто знать не может?
— Знаю, потому что доступ имею.
Айзенштайн спокойно смотрел в глаза Петру Нилычу, и тому становилось не по себе — словно смотрели на него не глаза, но два провала в пропасть.
— Кто ж ты такой? — шепотом спросил Петр Нилыч.
