Черная фигура извернулась и посмотрела на Алешу, взгляд глубоко запавших глаз лучился восторгом.
— Алешенька, сынок, — произнесла она, — ты уже большой мальчик, иди сюда, иди к своей мамочке.
Он хотел отшатнуться и попятиться, но взгляд не позволил ему, словно был веревкой с рыболовным крючком на конце, и крючок прочно засел у Алеши внутри головы.
Его затягивало на незримой веревке, он вошел в спальню. Шаг за шагом приближался к ложу, шел медленно, осторожно, мучительно — как ходят канатоходцы.
Три уродливые твари, блестящие от пота, застыли, обратив к нему томящиеся масляной истомой глаза, они ждали его, предвкушали, сглатывали сладкую слюну. Свинья с лицом Татьяны облизала языком воспаленные губы. Лунный свет, казалось, шипел на коже ее лица, как молоко, пролитое на горячую кухонную плиту.
Алеша, стиснув зубы, заставил себя остановиться. Он тоже блестел от пота, но то был пот не вожделения, а холодного страха.
Мальчик затрясся всем телом и выкрикнул:
— Оставьте меня! Вы… мерзкие! Не прикасайтесь! Не смейте! Прочь!
Последнее «прочь» он кричал не им — самому себе, подстегивая себя, заставляя выйти из оцепенения и бежать, бежать!..
Он неловко дернулся, словно марионетка, рвущая свои нити, развернулся — больше туловищем, нежели ногами, — потерял равновесие и рухнул на пол.
Черное существо с лицом его покойной матери протянуло к нему длинные руки с цепкими пальцами, поволокло, затащило на ложе. Алеша отбивался, нелепо размахивая руками, дрыгая ногами, крича, грязно ругаясь, проклиная, давясь слезами, плюясь. Это привело в ярость свиней, и они, сбросив его с кровати на пол и сверзившись сами, напали на мальчика, начали топтать его своими копытами и пожирать, распахивая нечеловеческие пасти, вонзая крупные зубы, взрыкивая и хрюкая. Лица превратились в звериные, и только глаза на их мордах остались совершенно человеческими, когда они пожирали эту непокорную юную плоть.
Черное существо не участвовало в казни. Оно сидело на краю кровати, наблюдая, закутавшись в свои кожистые крылья, как в плащ. Глаза жадно впитывали зрелище, губы почти беззвучно шевелились, шепча какие-то тихие заклинания.
А потом наступило отрезвление — муторное и страшное. Тригубский и Татьяна сидели голые, запачканные кровью, над бездыханным Алешиным телом. Кровь уже не выплескивалась толчками из разорванного горла. Внутренности, вырванные из вскрытого нутра, остывали на ковре, положенном на пол. Они казались частью его узоров, словно по волшебству получивших объем и осязаемость, вспенившихся над двухмерной плоскостью рисунка, перелившихся через край, вырвавшихся в мир трехмерных величин. Алеша был похож на чемодан, который в спешке приоткрыли, чтобы найти нужную вещь, и все в нем перевернули вверх дном, вывалив наружу всякую всячину. С таким чемоданом уже не отправишься в путешествие.
Безумным, затравленным взглядом смотрел Тригубский на мертвого сына. В глазах у Татьяны тоже клубилось безумие, но не такое бездонное, как у Иосифа Михайловича, — несколько отупелое, и Татьяна глупо механически хихикала, голосок блеюще вибрировал. Ей вспомнился вдруг роман, читанный несколько лет назад, только она никак не могла вспомнить название — в том названии заключалось что-то унизительное и постыдное. И вспомнилась героиня того романа, смешная фамилия была у нее — Барашкова, имени Татьяна никак не могла припомнить. Эту Барашкову в конце романа убили, она лежала мертвой, и целая комната наполнилась кошмаром ее смерти. Барашкова лежала посреди той комнаты, словно в маленьком персональном аду, Барашкова… барашек… жертвенный барашек…
И Татьяна начала блеять, как могла, подражая голосу барашка. Тонкое истеричное блеянье извивалось над распотрошенным Алешей.
Сознание Татьяны вывернулось куда-то за угол самого себя, она увидела себя со стороны — голая, окровавленная, безумно блеющая, — и ей стало невыносимо жутко, собственное блеяние лезло ей в уши и сверлило мозг, она хотела прекратить, но не могла остановиться: легкие, гортань, уста — ничто не подчинялось ей. Она блеяла и беспомощно тряслась от пронизывающей жути.
Тригубскому вдруг почему-то показалось, что он должен убить Татьяну… Зачем? А черт его разберет! У него мелькнула нелепая мысль: «Она ведь жаловаться пойдет на меня, как пить дать пойдет!» И он бросился на нее, стараясь и задушить, и разбить ее голову обо что угодно. Бил ее затылком об пол, но на полу лежал ковер толстого ворсу, и разбить эту проклятую голову никак не получалось. Татьяна — к его досаде — визжала и орала, и в дверь квартиры уже стучали, уже пытались ее взломать…
— Вот так и попал почтенный ученый муж к другому, не менее почтенному, ученому мужу, вашему брату Никите Ниловичу, в пациенты, — заключил Айзенштайн свой рассказ.
Помолчав, добавил:
— Особенно любопытное во всем этом то, что скелеты свиные, которые профессор Тригубский составил в Петербурге, пропали, никто их найти не может. Были ведь те скелеты, многие видели их, и переписка научная на их счет имеется, но сами косточки как испарились.
— Куда ж они подевались? — спросил Петр Нилыч.
