Он поежился, сидя в кресле за письменным столом. Встать, подойти к двери, прикрыть ее и отсечь эту отвратительную тьму — ничего этого не хотелось. А хотелось сидеть на месте, неподвижно и тихо, замереть, почти не дышать и вслушиваться в звуки безлюдной квартиры. Словно сидишь у костра в ночном лесу, в светлом облаке эфемерного уюта, когда вокруг сгустилась враждебная, хищная, прожорливая тьма, которую свет костра пугает не меньше, чем дьявола пугает Бог.
— Йосинька, — услышал Тригубский шелест тихого женского голоска — и вздрогнул; Йосинькой называла его только покойница-жена.
Татьяна шла в это время по спящему городу, бесшумно ступая в мягких кожаных мокасинах, в которых всегда спала — специально на случай ночных блужданий. Алеша и Гриша следовали за ней. Во время сомнамбулических похождений она то и дело останавливалась и вступала в разговор с кем-то невидимым; тогда мальчики понимали, что Татьяне встретились духи мертвых, и, следя за ней, мальчики каждый раз пытались понять, с кем именно Татьяна говорит. По словам, которые произносила спящая, они узнавали некоторых покойников, ее старых знакомых, не раз вступавших с нею в беседы.
В этот раз ей встретился самый зловещий и мерзкий из всех мертвецов Евномий Савельевич — так Татьяна называла его, и мальчики запомнили имя. Этот мертвый старикашка уже не первый раз склонял Татьяну поступить в загробный дом терпимости, которого он владелец, и стать публичной женщиной для богатых мертвецов и демонов. Младший из братьев, Гриша, не понимал, что это значит, но старший брат все разъяснил ему в красочных подробностях. Единственное, чего он сам не знал, — что такое богатые мертвецы. Да и как вообще мертвец может быть богат, если смерть отрывает каждого от всякого имущества? Похоже, после смерти действовала своя загробная бухгалтерия.
Татьяна в очередной раз отвергла скверное предложение.
— Подите прочь, Евномий Савельевич! — воскликнула она в пустоту. — Мне и говорить-то с вами неприятно, старый вы развратник!
Она замолкла, прислушиваясь к невидимому собеседнику, и затем произнесла со смесью возмущения и растерянности:
— Да как же вы купите меня задешево после смерти? Что?.. Демоны меня вам продадут? Бог меня не отдаст демонам! Слышите вы: не отдаст! Не смейтесь! Мало ли, что других отдавал, а меня… не отдаст!
— Слышишь, — шепнул Алеша Грише, — как у нее голос дрогнул, какая неуверенность прорезалась? Прежде она куда решительней на него кричала.
— Ага, слышу, — кивнул Гриша.
Вдруг Алеше почудилось что-то — некая тень, перебежавшая через улицу в отдалении; он указал пальцем и спросил брата:
— Видел? Там…
Тот тревожно всмотрелся в темную даль.
— Ничего не вижу.
— Опять мелькнуло, — шепнул Алеша. — Я уже замечал, только понять не могу, что это. Оно, кажется, кругами нас обходит.
Татьяна двинулась дальше, и мальчики тронулись с места. Алеша то и дело опасливо озирался назад.
— Вижу! — Гриша дернул брата за рукав, зачарованно глядя вперед.
Но на этот раз Алеша ничего не разглядел. Зато Татьяна начала дрожать. Ее трясло, как в мороз, хотя стоял теплый май, и на ее смертельно побледневшей коже проступил синий оттенок. Хладный пот блестел на лице.
Взгляд ее распахнутых глаз стал вдруг осмыслен, она вынырнула из своего сна, испуганно осмотрелась и, увидев мальчиков, бросилась к ним, обняла обоих и запричитала:
— Надо бежать! Деточки… бежать! Оно тут, близко! Бежимте!
Все трое побежали. Но гнался ли кто-нибудь за ними? Понять невозможно. Быть может, гнались грезы, не вместившиеся в сон, не допущенные во внутренний мир спящего и оставленные блуждать в пространствах яви?
Странный силуэт — человека иль зверя — мелькал в отдалении, и Татьяна ныряла в подворотни, увлекая мальчиков за собой. Они бежали дворами, сменялись низкие арки и колодцы дворов, стены, углы, окна. Казалось, они не бегут, а проваливаются в извилистую утробу гиганта, проглотившего их — три комка живой плоти.
В своем бегстве они не сразу заметили, что разделились и каждый бежит в одиночестве, потеряв остальных, разминувшись с ними за очередным поворотом.
Гриша, самый младший, поняв, что теперь он один, оцепенел от ужаса. Вместо того чтоб бежать, стал бессмысленно кружиться по двору, в который его занесло. Два выхода из того двора — две черные подворотни, и обе страшили его, каждая сверлила душу своим черным оком. Через какую подворотню он забежал в этот двор? В какой из двух проходов ему провалиться? Гриша этого не понимал, не знал, что выбрать, и в отчаянии механически бегал по двору, шатаясь, как больной; ноги слабели и заплетались. Наконец он упал, и лежал на прохладной пыльной земле, и смотрел, как из зева подворотни выныривает что-то белесое, уродливое, чудовищное — и движется к нему.
