Когда священник отец Александр вышел на амвон с чашей для причастия, на него бросились две странные фигуры, у которых из тел пробивались наружу костяные отростки и острые, как бритва, клыки. Глаза тех двоих горели бесноватым огнем, из приоткрытых ртов тянуло могильным смрадом, нечеловечески кривые зубы фосфорически светились в черных ротовых ямах. У одного из-под левого глаза, оттопырив нижнее веко, пробился наружу загнутый клык, у другого подобный клык, прорвав кожу, торчал из-под правой скулы; спины, бока и грудь топорщились от прорезавших одежду костей и клыков; лезли клыки между пальцами на руках и прямо из ладоней. По крови, всюду запекшейся вокруг клыков, ползали мухи.
Чудовищная двоица опрокинула священника, и Святые Дары выплеснулись из чаши ему на грудь. Два чудовища тут же впились с двух сторон зубами в лицо и в горло почтенного протоиерея.
Другие, подобные им, с прорастающими по всему телу клыками и костями, бросались в храме на своих соседей, как хищные звери на добычу. В панике толпа повалила из храма, но все, кто стоял снаружи, не вместившись внутрь, напротив, в испуге жались к церковным стенам.
Храм Божий окружили жуткие твари, они дрожали в горячем мареве, как сгустки сна. Взглянешь на такую тварь попристальней — и видишь скелет, казалось бы, свиной; но присмотришься — и замечаешь, что он крупней свиного, и ноги длинней, и череп массивней, и челюсти тяжелей, и зубы опасней. А чуть только сменишь угол зрения на долю градуса — и вот уж не скелет перед тобою, а животное из плоти и крови, если не сам дьявол в животном обличье. Если же резко дернуть головой, то в этом движении, когда зрительная картинка слегка смазывается, можно было мельком заметить еще кое-что удивительное: над толпой тварей, окруживших храм, там и тут возвышались огромные, в десяток аршин высотой, существа, похожие на свиней, но с длинными и тонкими ногами, числом шесть или восемь, с несколькими сочленениями на каждой — как у пауков-сенокосцев или косиножек, чье маленькое тельце снабжено непомерно длинными конечностями. Эти паучьи свиньи были черны, словно коптились на огне, и на черных головах стекляшками блестели глаза. Но при попытке внимательно их рассмотреть черные существа растворялись в горячем воздухе и вновь становились видны лишь при резком движении головы.
Петр Нилыч всегда отличался практическим и быстрым умом — отличился и в этот раз. Увидев, какая опасность поджидает снаружи, он пробился через толпу обратно в храм, дошел до правого клироса и выдернул из креплений хоругвь с иконой Спасителя в оправе из просечного металла со вставленными рубинами и с серебряным восьмиконечным крестом в навершие. К мощному древку хоругви были приделаны две ручки-ответвления; носили ту хоругвь на крестный ход обычно три рослых мужика. А заказал ее изготовление, как и второй, подобной ей хоругви, с иконой Богоматери, что хранилась на левом клиросе, сам Петр Нилыч. Всегда, стоя в храме и молясь, он довольно поглядывал на свои хоругви, что подарил храму. Теперь тяжеленную хоругвь он молодецки поднял в одиночку, напрягая мускулы, вышел с нею на двор и, держа ее наперевес, словно пику, стал пробиваться сквозь окружение.
Но пала наземь переломленная хоругвь, и на икону брызнула кровь Петра Нилыча, когда голову его проломили, сомкнувшись на ней, страшные челюсти.
Дрогнул народ, и бабы заголосили, увидев смерть могучего купца Зорницына, а чудовищные создания ринулись на толпу.
Спал Митяй, сидя неподвижно, провалившийся вглубь своего существа, и кости на его спине шевелились, меняя свои формы. Айзенштайн, чувствуя творящееся таинство, восхищенно застыл у стены в сладострастном ужасе, глядя на своего повелителя неподвижными стеклянными глазами, и струйка слюны стекала на подбородок из его приоткрытого рта.
Чудовищные твари ходили над растерзанными телами, как ходят по пустыне миражи. Чудовищные люди, белея костями, что росли из тел, собирали уцелевших детей. По замыслу спящего Митяя, детям будет дарована жизнь — не всем, но многим из них. Детей вели на погост, где в одной из могил, раскопанной, зияла дыра, сквозящая ужасом и хладом замогильного мрака.
В ту дыру чудовища уводили детей: их сведут живьем в преисподнюю и там принесут в дар избранным мертвецам, что навеки заключат в объятия эти юные сгустки трепетной теплой плоти, в которой обморочно застыла наивная чистая душа.
Когда Митяй очнулся ото сна, с жителями станицы было покончено.
Олеся пробудилась вместе с ним.
Все трое вышли из хаты. Митяй надел сюртук, принесенный Айзенштайном и пошитый для горбуна; казалось, что спина искривлена горбом, но там, под плотной габардиновой подкладкой, скрывались кости, торчащие из спины. Во дворе стояла бричка, запряженная тройкой лошадей. Дорогая рессорная бричка с вместительной кожаной будкой и круглыми стеклянными окошками в ней. Митяй с Айзенштайном затащили в будку свиной скелет на деревянной подставке, и он словно канул во тьму под кожаным шатром. Затем тьма поглотила Митяя с Олесей. Айзенштайн сел на козлы, стеганул лошадей.
