Женщина выгнула шею. Она увидела младенца — синюшное, испачканное кровью и слизью тельце. Зоя держала его за ногу. В другой руке она сжимала маникюрные ножницы. В глазах Зои женщина прочла что-то такое, что заставило ее зарычать от гнева и злобы.
— Нет! Вы не можете! Так нельзя!
— Мальчик, — повторила Зоя сокрушенно. — Три дочери — награда. Сын — чтобы мы помнили о цене.
Зоя кивнула дяде Коле. Тот вскочил, и она передала ему младенца.
— Постойте! — вскрикнула женщина. Но дядя Коля вышел из комнаты, неся ребенка, как кусок купленного в лавке мяса. Собачий лай стал нестерпимым и всеобъемлющим. Во вселенной не было ничего, кроме лая и фальшивого солнца, вони тлеющих палочек и ликующей усмешки на губах игемонихи Тилимилитрямдии.
Внезапно лай стих. Будто выключили пленку с записью.
— Собака разберется, — сказала Зоя.
Ближе к полудню Дима Карташов решил навестить коллегу. Они арендовали помещения по соседству, на одном этаже. Из фотостудии гремели электрогитары, надрывался скримом вокалист. Значит, Эрика не занята. Полчаса назад Дима выходил к кофейному автомату и видел, как она провожает клиентку — мамочку с малышом. Грудничок дружелюбно гукал из коляски. Эрика Бабина специализировалась на детских и семейных фотосессиях.
— Он крутой, — похвалила Эрика ребенка. — Настоящий профессионал.
— Очень спокойный, — согласилась мамочка не без гордости, а Дима помассировал переносицу. Отголоски истеричных Таниных воплей звучали фоном в чугунной голове.
Понедельник выдался свободным, и Дима был рад, что ему не придется тратить энергию на малолеток, мнящих себя моделями, на татуированных блогерш и заносчивых бизнес-леди.
Он мог поковыряться в «Фотошопе», заняться продвижением рекламы в социальных сетях или просто поехать домой. Дима отмел третий вариант, а потупив над ноутбуком, отмел и первые два.
Из-за дочери он мало спал, сосредоточиться не получалось. Он убил время, листая прошлогодние работы. Дима тогда добился разрешения на съемку в исправительной колонии общего режима. Фотографировал не заключенных, а надзирателей, младших инспекторов в ленинских комнатах и штрафных изоляторах. Серия портретов «Хранители» получила хорошие отзывы, покаталась в столицу. Вспоминая выставки, Дима почувствовал приятный зуд. Эрика называла это «пробуждением художника Хайда в ремесленнике Джекиле».
— Тук-тук!
Гитарные запилы смолкли.
— Заходи.
Двуспальной кровати и дивану — съемочным локациям — Эрика предпочла пол. Валялась, нога на ногу, в закутке, укрытом фольгой, среди серебристых шаров.
— Прячешься от 5G-вышек?
— От рептилоидов. А ты? Все бездельничаешь?
Эрика села, взъерошенная, в привычной мешковатой кофте-кенгуру.
— Клиенты отменились.
Дима Карташов знал Эрику со студенческой скамьи, но сдружились они много позже: на почве искусства и совместного употребления «Гиннеса» после работы. Жена недолюбливала Эрику, ревновала, но Дима отмахивался: «Она же мужик в юбке!» Бабина, вопреки фамилии, и правда была «мужиковатой», эдакой начитанной замухрышкой. Одевалась черт-те как, красилась редко и неумело, Дима говорил жене, что так красился бы он сам, переселись его душа в женское тело.
— Я тоже свободна. — Эрика от души зевнула. — По чарочке?
— Боюсь, усну после глотка пива.
— Понимаю, отец.
Вряд ли бездетная Эрика действительно понимала. Сытый голодному не товарищ.
— Предлагаю прокатиться, — сказал Дима. — Ты обещала экскурсию по малой родине.
— Захотелось экстрима?
— Хочу поснимать руины.
— Будут тебе руины, — заверила Эрика.
Побывать в Свидово Карташов планировал с лета, но задуманная серия о депрессивных регионах страны так и не реализовалась. За рулем он мгновенно повеселел, перешучивался с попутчицей и предвкушал увлекательное приключение. Домой не позвонил, все равно к ним сегодня зайдет его мама, поможет жене. Пусть Полина думает, что он корпит в студии.
Над междугородней трассой плыли сановитые облака. Майские дожди умыли землю. Замелькали огороды, высоковольтные столбы, раскинулась бескрайняя равнина. Пункт назначения находился в шестидесяти километрах от Красного Лога — городок-ошибка, мертворожденный ребенок загибающегося Союза.
— Свидово, — поясняла Эрика, — это в честь дворянина здешнего поселок назывался. Он, кстати, тоже фотографом был, дворянин-то. В восьмидесятые началась большая стройка. Вон он, ГОКОР.
За тополиным урочищем вздымались полосатые цементные трубы. В поле, наособицу, торчал комбинат окисленных руд, так и не сданный в эксплуатацию. То, что должно было стать гордостью индустриального края, очередным достижением трудового народа и тысячами рабочих мест, превратилось в памятник тщете, постепенно разворовываемый вандалами.
— Город строили для рабочих. — Эрика провела пальцем по стеклу, очерчивая силуэт громадины. — Причем строили его чехи, с ними собирались расплатиться окатышами. Но совок развалился, комбинат заморозили, а чехи лоханулись.
«Ауди» Карташова проскочило накренившийся билборд без рекламы и метровые буквы на постаменте: «Свидово». Буквы растеряли краску, их пометом пытались заново выкрасить сердобольные голуби.
