И, подняв клубы пыли, сорвался с места экипаж.
Тройка неслась по пыльной дороге — на север, вглубь империи, к ее сердцу. Неслась быстрее, чем слово, влетая в слух, втекает под череп, достигает мозга, пронзает сознание и падает искрой в темную шахту души.
Чем быстрее бегут лошади, тем меньше походят на лошадей — скорость движения преображает их, и проступают странные, хищные, первобытные черты: морды покрываются буграми костяных наростов, челюсти удлиняются и укрупняются, заостряются зубы в приоткрытых пастях, холки кривятся горбами.
Пронесется такая тройка мимо случайного человека — и тот задумается: что за мимолетное чудо он узрел, что за диво и загадка? Птица тройка, как же назвать тебя? Неужели — птицею? Или тебе подобает иное некое имя, зловещее, тайное?
Если из той коляски выглянуть на ходу сквозь окошко, то можно заметить поодаль бегущие параллельным курсом удивительные фигуры — скорее морок и миражи, нежели реальность: черные свиньи на непомерно длинных и тонких паучьих ногах, на которых тела вознеслись на десяток аршин над землей. По обеим сторонам от коляски бежали те черные призраки, как свита, сопровождающая своего господина, но видеть их можно только из самой коляски, сквозь ее стекла, которые правильно настраивали взгляд на созерцание сокровенных вещей.
А где-то глубоко внизу, далеко от солнца, жары, пыли и ветра, в тишине и темноте лежал монах Нифонт, живьем заключенный в преисподнюю яму с мертвым еретиком архимандритом Алипием. Малаша, эта адская тварь, которую Алипий породил во мраке из своего существа, шастала на поверхность мира, пользуясь сетью туннелей, что тянутся под земной юдолью, будто вены под кожей. Она притащила с поверхности очередную игрушку и бросила в яму. Нифонт нащупал ее в темноте — то была оторванная детская голова. Он поцеловал ее и прижал к груди, словно хотел убаюкать. Поцелуй открыл ему имя головы, и Нифонт прошептал:
— Гришенька, бедный мальчик мой, не плачь, не плачь!
Сквозь муторный загробный сон Нифонту чудилось, будто голова плачет, он отирал пальцами ее призрачные слезы и еле слышно молился:
— Господи, помилуй всех детей Твоих, сохрани их от зла и от тьмы.
Иванов нашел Фою там, где не гадал найти: на семьдесят пятой странице потрепанной книги греческих сказок. У героини не было имени, но все остальное совпадало.
Речь шла о мореплавателе потерпевшего крушение корабля. Израненный, выброшенный штормом на необитаемый остров — попросту голую скалу — моряк прощался с жизнью. Его ноги были сломаны, и отдаться во власть пучине казалось милосердным исходом. И тут появилась она. Нереида, одна из дочерей бога водной стихии Нерея.
Сев на скалу рядом с моряком, она начала рассказывать ему о странных вещах, которые узнала за столетия странствий, и он делился с ней своими историями. Пока они говорили, боль затихала, энергия распирала моряка.
«Кто ты, о, прекрасное создание? — спросил герой. — И кто научил тебя моему языку?»
«Я — нереида, я впитала в себя души сотен и сотен мужчин и женщин, погибших в море, и взяла их языки, их память, их истории. Теперь, когда твои кости срослись, я помогу тебе найти землю».
— Найти землю, — повторил Иванов вслух, читая, как нереида на своей спине переправляет мореплавателя домой. Завибрировавший телефон вырвал из приятных грез. Иванов начал кашлять. Слюна и кровь окропили книгу. Звонила бывшая жена. Иванов вспомнил, как они с Ирой сидели на пляже в последний день отпуска, соприкоснувшись висками, и любовались закатом, обсуждая будущее. Грядущие путешествия, детей, совместную старость. Он отклонил вызов и добавил Иру в черный список. Затем открыл папку с фотографиями.
Вчера, слушая Фою, он исподтишка щелкнул камерой. Рассказывая, Фоя погружалась в транс. Он мог бы снимать открыто, в упор, наверное, мог бы сунуть мобильник под ее сарафан, а она продолжала бы говорить.
Иванов увеличил фото. Он не развернул камеру фронтально. Нечаянно сделал селфи. На дисплее было его собственное лицо, запечатленное в режиме ночной съемки. Оно казалось деформированным. Разной величины глаза, наполненные экстатическим восторгом. Кривая линия рта. Дряблая, «банная» кожа, обвислые щеки. А это что? Рачок, пропихивающийся в ноздрю?
Иванов вытер с губ кровь. Он вспомнил сегодняшний сон. Черную скалу, о которую бился раздувшийся труп. Сновидец подходил все ближе, утопленник перекатывался на волнах, ударяясь затылком о камень. Луна или луны озарили пляж, и Иванов увидел самого себя, разбухшего, посиневшего, отдавшего большую часть лица морской живности. Рыбки полакомились мягкими тканями, съели веки и кончик носа. В пустых глазницах шевелили усиками креветки.
Иванов бодрствующий — если это было бодрствование — сплюнул кровь в чашку кофе и заметил, что компания парней и присоединившаяся к ним официантка смотрят в его сторону, кривясь от омерзения и негодования. Из их приоткрытых ртов доносилась дисгармоничная песня цикад. Оскальзываясь на плитке, Иванов покинул террасу. Он думал, что сейчас выкашляет легочную ткань, но пугало его не это.
