Вчера Фоя сказала, что у нее осталась одна история.
Одна.
А что дальше?
Она уйдет… уплывет в море… он сдохнет на необитаемом острове, окруженный призраками.
«Я не хочу умирать».
Иванов ввалился в магазин, около которого танцевали и кланялись морским богам полые фламинго. Старик, похожий на Энтони Куинна, кивнул ему, как давнему знакомцу. Иванов оглядел кустарные статуэтки, ласты и приправы и схватил пластиковую упаковку с изображенной акулой.
Энтони Куинн хмыкнул, отсчитывая сдачу. Словно и такой финал предусматривал.
На пляже «Талассы» Иванов распечатал покупку и сунул под шезлонг. Потом сидел, смежив веки, и, унюхав вонь разлагающейся рыбы, прошептал:
— У меня есть история.
— Расскажи же, — произнесла Фоя прямо ему в ухо.
Он открыл глаза. Солнце спряталось за горизонт. Фоя заняла свое место. В складках отсыревшего сарафана ползали мухи и жучки. Смуглое лицо растрескалось, как византийская фреска, плечи покрывали гноящиеся нарывы и переводные татуировки с дельфинами и якорями. Глядя в светлые древние глаза Фои, Иванов начал говорить.
Он рассказал о человеке, который вставал в очередь за гостиничной едой, гулял по кривым греческим улочкам, а по вечерам сидел на заброшенном пляже с настоящей нереидой и не понимал, что попытка суицида удалась, что он умер в первый день отпуска и лежит на железном столе морга в Ираклионе, и это уже другой Крит.
— Слишком просто, — сказала Фоя, когда он закончил. — Но закономерно.
— Теперь ты.
— Как думаешь, тот человек с винтовкой, человек в глиняной маске, продолжает убивать?
Иванов не сумел ответить, согнувшись от кашля. Сгустки крови летели в Фою. Она спокойно наблюдала.
— История, — просипел Иванов. — Пожалуйста.
— Последняя, — сказала Фоя снисходительно.
В начале было семя.
В Тилимилитрямдии женщина кричала от боли. Гримасничало с потолка намалеванное солнце, будто бездушный языческий бог. Под его круглым лыбящимся ликом женщина металась по матрасу. Ортопедический матрас валялся прямо на полу, окруженный ворохом лепестков. Пахло розами и ароматическими палочками. В соседней комнате захлебывалась лаем собака.
Руки женщины связали строительным хомутом. Пластик впился в запястья. Ей сказали, это для ее же блага. Сорочка задралась до ребер, но в Тилимилитрямдии не было срама. Сидящий у стены дядя Коля смотрел на полуголую женщину с безразличием. Она молила о помощи. Он цыкал сквозь гнилые зубы.
Комната плыла. Двоились плинтусы, солнце и спитое лицо дяди Коли. Женщина думала, что вот-вот взорвется. Выломаются тазовые кости, лопнут вспухшие вены на висках, сукровица засочится из скальпа, а глазные яблоки вылетят, как шарики для пинг-понга.
— Шейка матки открыта, — сказали откуда-то из-за огромного живота, мешающего обзору.
— Разрежьте меня! — завопила женщина.
— Ты не кесарь, — молвили раздраженно, а дядя Коля накрутил громкость в магнитофоне.
Ложкой снег мешая, ночь идет большая…
Знакомая колыбельная ударила по барабанным перепонкам, но полностью не заглушила надсадный лай пса и плач детей. Дети! У сестер получилось, получится и у нее. Это естественно. Повторяйте за мной, дуры: это естественно!
Волна боли прокатилась по телу от грудной клетки вниз, к матке, ставшей средоточием кошмара. Женщина выдохлась, мышцы горели огнем, и не было никаких природных анальгетиков, которые, согласно теории Зои, вырабатывал организм, чтобы обезболить себя. Женщину четвертовали на полу среди лепестков, под колыбельную из мультфильма про Умку.
Расфокусированный взгляд метался по потолку, но разум женщины не затуманился. Она мыслила трезво, на самом деле она не была такой рассудительной последние девять месяцев.
«Где настоящие акушеры, стерильная палата, антисептики? Почему я не в больнице?»
Потому, — пришел ответ, — что в Свидово нет больниц, только поликлиника. Рожениц возят в Красный Лог. Или в Тилимилитрямдию, где слово «доктор» равносильно слову «скверна».
Женщина выдула из губ и ноздрей пузыри.
«Где отец ребенка?»
Мозг ответил незамедлительно:
Ты бросила его, потому что так тебе велели. Мужья не нужны. Ты наврала про выкидыш, Павлик даже не знает, что ты беременна. Ты отключила телефон, ты пропала на первом триместре.
— Почему я не в больнице? — взвыла вслух женщина, и мозг сказал ей:
Потому что ты детдомовская. Ты сирота, и они воспользовались этим. Тебя не будут искать.
Затылок стукнулся об пол — тело сползло с матраса. Женщина зажмурилась, и закричала, и выпустила из себя что-то большое, размером с мир.
— Мамочка, — простонала она.
В поле зрения возникло раскрасневшееся лицо Зои, игемонихи Тилимилитрямдии. Сквозь песню бременских музыкантов женщина услышала звук, который заставил позабыть о боли. Писк новорожденного.
Женщина дернула связанными руками.
Зоя качнула головой и состроила заботливую гримасу, которая была такой же искренней, как ухмылка солнца на потолке.
— Мне жаль, — сказала она. — Природа наказала тебя. Ты сделала мальчика.
Мальчик? Сын?
