— Дом, милый дом, — сказала Эрика.
— Давно ты здесь не была?
— Заскакиваю изредка. Делать тут нечего, только бухать. Друзья съехали или спились, маму в Лог перевезла. В моем детстве тут пятнадцать тысяч человек жило, надеялись, появится инвестор, ГОКОР запустят. Сейчас хорошо если две тысячи наскребется. Мы квартиру, кстати, так и не продали. Стоит, никому не нужная.
Пожилая аборигенка, катящая велосипед, будто коня под уздцы, обернулась, провожая взглядом автомобиль. Дима проехал полуразваленный зерновой элеватор, гаражи, бетонный каркас школы с гигантской лужей на месте футбольного поля и вырулил в центр. Аллеи радиально расходились от облупленной тумбы: постамент без скульптуры был эталонным памятником в городе-призраке. Дворники красили белым стволы тополей, улицы прибирали, но по растрескавшемуся тротуару игривыми зверьками носились целлофановые пакеты.
Дима припарковался возле продуктового магазина, вполне функционирующего. На пороге дородная продавщица сосала электронную сигарету. У ее ног мурлыкали коты. Пегий мурзик выпятил зад и опрыскал мочой штендер.
Дима вооружился камерой. До встречи с Полиной, до рождения Тани «Кэнон» был его единственным любимым существом, долгожданным и одушевляемым. Хруст байонета, когда он пристегнул линзу фиксированного фокусного расстояния, показался музыкой для ушей. Эта музыка прекрасно гармонировала с погожим полуднем, с шорохом крон и воркованием птиц.
Свидово подавало робкие признаки жизни. На парапете забивали козла расхристанные дядьки. Ругалась в мобильник вульгарно разодетая дамочка. Работали, судя по вывескам, районный суд, банк, почта и салон красоты «Львица», а на пересечении Солнечной и Транспортной затесался целый супермаркет «Варус». Но Эрика пообещала треш, и у Димы не было причин ей не верить. Чем дальше отходили они от центра, тем меньше попадалось людей, тем чаще щелкал «Кэнон».
За углом тоже были магазины, но заколоченные фанерой и горбылем. Многие выгорели дотла: цокольные этажи зияли черными дырами, ведущими в закопченные норы. И окна над магазинами выглядели унылыми супрематистскими фигурами. Эти панельные муравейники не познали человеческого тепла. В них провели электричество, газ и воду, их снабдили сантехникой, а затем бросили догнивать свой век. Словно мученики, дома были обвиты колючей проволокой. Металлические лианы оплели незастекленные балконы первых и вторых этажей, подъезды заварили или закрыли решетками. Защита от бродяг и мародеров добавила колорита.
Свидово напомнило выросший в степи спальный район, от которого сбежал весь остальной город. Чешские здания были куда симпатичнее хрущевок и брежневок, и, если бы не упадок, тонущие в зелени улицы производили бы положительное впечатление. Словно гуляешь по предместьям в Восточной Европе. Но балконы приобрели цвет желчи, серые трупные пятна расползлись по бежевым фасадам, на лужайках складировались плиты. Наружный блок кондиционера отвалился и встрял в почву рядом с проржавелым глобусом на детской площадке. Граффити из доисторических эпох прославляли распавшиеся музыкальные группы. Асфальт прохудился и проиграл в сражении с сорняком.
В часе езды от загаженного заводами, тоже провинциального, но зато полумиллионного Лога притаились декорации из постапокалиптического фильма, скриншоты из «Фоллаута».
— Чудесно, — бормотал Дима. Тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы, успокаивала нервы. Эрика брела следом, сунув руки в карманы кофты, изредка вставляя фразочки автохтона:
— Туда мы ходили курить. Там парень погиб, в шахту лифта сорвался. А вот это тебе понравится.
За пустырем сиротливо притулилась шестиэтажка с обширной пристройкой-аквариумом.
— Гостиница «Колос», — отрекомендовала Эрика. — Пойдем.
Панорамные окна пристройки окрысились на гостей клинками осколков. Хулиганы раскокали стекла, пометили крыльцо окурками и банками из-под напитков, которые перестали производить в нулевых. Фотографы ступили под своды фойе.
— Ты слышал про Зою Степанищеву?
Дима пробурчал, что нет. Он фотографировал стойку регистрации и пылинки, кружащиеся в солнечном свете. На стойке примостилась пластмассовая кукла советского пошиба.
— Одна из немногих наших знаменитостей. — Эрика загибала пальцы. — Дворянин Свидов, ударница социалистического труда, олимпийский чемпион и Степанищева. В честь ударницы и чемпиона назвали улицы, а мемориал Степанищевой — здесь, в «Колосе».
— И кем она была? — без интереса спросил Дима.
— Популяризатором естественных родов. Она прославилась в девяностые лекциями о грудном вскармливании. Переехала в Киев и основала организацию «Скрытая мать».
— Ненавижу эту чушь. — Дима подумал о книгах, обожаемых его мамой, о бессмысленной макулатуре с названиями вроде «Пробуди в себе богиню».
Он двинулся к лестнице с балясинами в паучьем макраме. Ступеньки устилала сырая ковровая дорожка, утратившая первоначальный — вероятно, фиолетовый — цвет. Из-под войлока полезли растревоженные мокрицы.
