На «Ютубе» болталось видео, снятое в две тысячи восьмом. Выпуск передачи «Кто хочет стать миллионером?» — Полина смотрела его множество раз. Родители в студии «Останкино»: счастливая мама, заметно волнующийся и запинающийся отец. Дмитрий Дибров задает им вопросы, они держатся за руки, советуются, отвечают сообща. Они такие милые и явно нравятся Диброву. На вопрос о детях говорят, что доченька болеет за них на Украине, и машут в камеру. Они машут из две тысячи восьмого, а Полина всхлипывает и ненавидит Диброва, потому что девятый вопрос такой сложный, про зимние Олимпийские игры. Родители берут подсказку, сокращая варианты.
— Норвегия, — шепчет Полина у монитора, будто запись может пойти по другой стезе, и родители ответят правильно, выиграют пятьдесят тысяч, не погибнут молодыми.
— Дания, — отвечает папа.
Дибров вздыхает. Сгорают деньги. В загсе — два пустых стула возле Диминой мамы.
Но слезы — слезы счастья и горечи — высохли на щеках. Жизнь била ключом. Дима фотографировал, Полина писала статьи, мечтая вскоре выбраться из Лога, работать в серьезном издании.
Молодожены не планировали заводить детей так быстро.
— Поживем для себя, — говорила Полина.
— Посмотрим мир, — вторил Дима.
— Нам нужен профессиональный рост.
В июне она заблевала редакционный туалет, и огульно обвиненные сардины были ни при чем. Тест выдал две полоски. Те полоски вогнали ее в ступор, в тоску. И тоска притаилась поблизости, и тоска больше не отпускала Полину.
Она боялась выкидыша.
Она боялась рожать.
Она боялась, что ребенок родится с синдромом Дауна, так же сильно, как сегодня боялась, что Таня окажется аутистом.
Полина сама, в сущности, является недолюбленным ребенком. Ребенок-матрешка с ребенком поменьше в животе, с повышенной чувствительностью, запорами и геморроем.
Тем еще геморроем была ее беременность, но по-настоящему трудно стало после болезненных родов.
Раньше Полине казалось, в материнстве нет ничего сложного. Малыш ест да спит, а мама знай себе читает, смотрит сериалы, дистанционно работает. Но за три месяца она не прочла ни страницы, не написала ни строчки, едва осилила два эпизода «Отчаянных домохозяек». Она кормила, укачивала, стирала, кормила, укачивала и снова кормила.
Она сходила с ума в четырех стенах.
Куда-то запропастились подружки, не обремененные детьми.
Дима вел прежний образ жизни: футбол, пиво, творчество, суббота с друзьями. Она зашивалась по дому, а он пропадал в студии и еще смел упрекать за бардак.
«Чем ты сегодня занималась?» — спрашивал. Подмывало заорать: «Ничем!» — и выцарапать глаза.
Да, он приносил деньги. Готовил иногда и менял подгузники. По вечерам сидел с Таней, чтобы жена приняла душ. Он приспосабливался к ребенку, а Полина… Полина не могла сказать о себе того же.
Нет, она любила Таню. Но не безоглядно, не фанатично, как, ей думалось, обязана была любить. С Таней ей было невыносимо скучно. Порой она злилась на дочь. Вспоминала, как жилось до.
Полина хотела сухого вина вместо литров сраного лактогонного чая. Коктейльное платье вместо футболки и растянутых лосин.
Хотела на море. На необитаемый остров.
— Здравствуйте, Ирина Викторовна.
Свекровь вручила пакеты и ринулась в ванную мыть руки.
— Дима на работе?
— Наверное, — сказала Полина угрюмо. Выяснилось, что вчера муж катался в соседнюю область, якобы собирать материал для нового проекта. Он пытался похвастаться фотографиями, какой-то уродливой мазней на стенах бесхозного отеля, но Полина взвилась:
— А предупредить меня нельзя было?
— Не хотел мешать, — стушевался он. — Вдруг ты спишь.
— Нет, я не спала. — В каждом слове громыхали обвинительные нотки. Таня захныкала и сразу зарыдала в голос. Полина извлекла ее из кроватки. Дочь уже держала голову, но Полина страховала, подпирая рукой затылок в нежных завитках.
— Ездил со своей Эрикой?
— Поль, уймись. Я сто раз говорил, Эрика — друг.
— Пьете пиво, шляетесь по заброшкам. Она же сама из Свидово, нет? Приглашала тебя на кофе?
— Это смешно! — Он вскинул руки, сдаваясь. — Я не буду ругаться с тобой при ребенке.
— Эрика. — Полина продегустировала имя фотографши. На вкус оно было как крыжовник. — Наш папа с тетей Эрикой гулял.
Дима ушел на кухню, обиженно бурча. Полина втянула воздух сквозь зубы (моляр, примыкающий к зубу мудрости, ныл), она ненавидела Эрику и себя ненавидела, вечно раздраженную и уставшую.
— Танюша поела? — Ирина Викторовна опрыскала ладони антисептиком.
— Полчаса назад.
— Соблюдаешь режим?
— Да. — «Да, фюрер», — добавила Полина мысленно. Без свекрови она бы не справилась, но командный тон и надменность Ирины Викторовны, четверть века проработавшей в отделе кадров комбината, испытывали психику на прочность.
— Из-за нервного напряжения, — поучала свекровь, — сжимаются млечные протоки.
— Молока достаточно.
Свекровь — модельная стрижка, фарфоровые зубы, брендовый кардиган — продефилировала в спальню. Голос растаял, как мороженое под струей из огнемета.
— Кто присел? Бабуска присля. Кто присел? Бабуска!
Таня залопотала, признав родственницу. А ведь все утро ныла, зараза!
— Ты зря ее не пеленаешь, Полин.
— В квартире жарко.
