— Про Зойку — ничем не помогу. Надеюсь, подохла в тюрьме. А Красько по амнистии вышел. В Свидово так и живет. Официально — бездомный, а неофициально — занял какую-то квартиру бесхозную. Я его у рынка часто встречаю.
«Вот это удача!» — Дима заерзал.
— Ага! — обрадовался Греков. — Не потерялись-таки. — Он протянул гостю фотографии. — Тот день злосчастный. Июль две тысячи четвертого.
Фотограф из Грекова был никудышный, но сделанные мыльницей снимки источали завораживающую энергетику, какую Карташов захотел сымитировать в своем проекте. Взять на вооружение кустарность и аутентичность. Матовые прямоугольники были окнами в ясный летний день. Застывшие у «Колоса» зеваки. Ошеломленная женщина-следователь с младенцем на руках. Милиционер, прислонившийся к служебной машине, рукав его форменной рубахи порван, по запястью струится кровь.
— Что произошло? — спросил Дима.
— А? — Из уха Грекова торчали пучком волосы. — Собака Степанищевой. Выпрыгнула из-за угла и разодрала сержанту руку. И деру дала, больше ее не видели.
— Собака, которая… — Дима осекся, подумав о Тане.
— Она самая. Дьявол, а не зверюга. Пакистанский бульдог.
— Подержите, пожалуйста. — Дима дал Грекову фотографию с окровавленным милиционером, попятился к стене и поднял «Кэнон».
— Давайте я переоденусь, — смутился Греков. Элементы матрицы преобразовали свет в информацию и передали ее процессору камеры.
Глаза ребенка были ненастоящими.
— Вот блин, — прошептала Полина. Фото вместе с подложкой целиком помещалось в круг увеличительного стекла. У форматов дореволюционных фирменных бланков и паспарту были красивые названия: панель, империаль, будуар, миньон, кабинет-портрет. Самый маленький формат назывался «визитный», именно такой образец извлек Дима из трещины в стене Свидовской гостиницы.
Малыш смотрел на Полину фальшивыми глазами. Зрачки ретушер нарисовал поверх век. Это было крипово, хотя, вероятно, современники не видели в таком фотошопе ничего крипового.
Полина бросила взгляд на дочь. Таня, накричавшаяся ночью, спала за деревянными прутьями кроватки. Оттопырила попку в подгузнике. Недавно она освоила новый фокус — самостоятельно переворачиваться на живот. Упражнялась в самоубийственных попытках скатиться с пеленального столика. Упиралась ножками в матрас, когда мама держала ее в вертикальном положении.
«Дальше будет проще», — убеждали Полину.
Она никому не рассказывала, но порой Таня казалась ей извивающимся червем, маленьким гадким монстром, чья цель — свести маму с ума.
Было ужасно ловить себя на таких мыслях. Просто омерзительно.
Полина потрогала языком ноющий зуб и вернулась к картонному бланку. Конечно, она читала про post mortem, викторианскую традицию фотографировать умерших людей. Но нарисованные глаза не означали, что младенец мертв. Их подмалевывали и живым. Из-за длинной выдержки фотографировать детей было проблематично. Взрослый мог сидеть не моргая несколько минут, а юным моделям в варварские времена даже подливали в молоко лауданум, опиумную настойку на спирту. Будь у Полины такая возможность, дала бы она Тане снотворное? Чтобы сирена заткнулась, чтобы дрыхнуть шесть часов подряд…
Итак, глаза. А что еще? Полина изучила горчичного цвета кожу грудничка, охристые, характерные для сепии оттенки, царапинки, напоминающие хвосты комет. Ее внимание привлек фон. То, что невооруженному взгляду казалось драпировкой кресла, было одеянием. Да, малыш сидел на чьих-то коленях, но человека скрыли, укутав черным сукном. Под тканью угадывались очертания плеча, руки́, придерживающей карапуза.
«Вас тут двое», — улыбнулась Полина.
Таинственный артефакт захватил ее. Сонливость исчезла, в кои-то веки хотелось работать.
Штамп ателье представлял собой красное кольцо со вписанной надписью: Свидов Г. Г.
Пальцы Полины запорхали по клавиатуре. «Гугл» выбросил перечень ссылок, касающихся Свидово. Город, в котором Дима нашел фотографию, судя по всему, был назван в честь автора этой же фотографии.
Полина прихлебнула остывший чай. От горячего и холодного зубная боль усиливалась.
Жизнь Германа Германовича Свидова сводилась к паре коротких абзацев внутри статей, посвященных индустриализации губернии или некоему «Свидовскому Куту».
В восьмидесятых годах позапрошлого столетия царь Александр Второй за усердную службу даровал отставному полковнику Свидову пятьсот десятин земли и лес в речном меандре, именуемый Кут, то бишь «угол». На участке обнаружились залежи полезных ископаемых, и помещик занялся добычей руды. Он умер в девятьсот пятом, оставив после себя два карьера и облагороженную деревню с узловой станцией. Похоронен в фамильном склепе в Свидовском Куте.
«Увлекался фотографией, — прочла Полина. — Открыл магазин цинкографических клише».
Теперь она была уверена, что уже слышала о полковнике, возможно от знакомых бизнесменов Коэнов. Кабы не Таня, она немедленно бы отправилась в частный музей, организованный на средства предпринимателей.
Как много снимков Свидова сохранилось? Должно быть, много, если в городе его имени они лезут из любой дыры…
