— Если ограничить движения, ребенок не мешает самому себе и засыпает быстрее.
— Как скажете.
Полина прислонилась к гардеробу.
— Солнышко ясное! Дя! Солнышко. Принсесса! — Ирина Викторовна бегло посмотрела на невестку. — Плохо выглядишь.
— Ну спасибо.
С первой же встречи было ясно, что Ирина Викторовна не видит в журналистке достойной пары единственному и возлюбленному сыночку. Сирота, юбка короткая, как у проститутки, какие-то цветы на плече вытатуированы. А ногти! «Как ты готовишь, — спросила, — с такими ногтями?» Перед родами от длинных ногтей Полина избавилась. И от многого другого тоже.
— Принсесса моя. Королевишна. Прививки вытерпела, смелая, храбрая! Дя. Сля-а-а-адинькая. Мамочку утомила. Не знает, что мамочки нынешние слабенькие совсем. Я Димку в девяностые воспитывала одна-одинехонька. Папочку твоего. Дя, папулечку.
— Он беруши надевает, — сказала Полина. — Перед сном. Чтобы спать крепче.
— Ему работать нядо, — тоном «принсессы» и «сляденькой» сказала Ирина Викторовна.
— Он в девять просыпается. У него съемки не ежедневные. — Глаза Полины зло сузились. — Дима беруши надевает, — настаивала она.
— Я с ним поговорю. — Ирина Викторовна дала внучке мизинец, и та продемонстрировала хватательные умения. — Книзецьку почитаем, дя? Дя, книзецьку. Иди, мама, отдохни.
— Спасибо, — уже без сарказма сказала Полина.
В комнате, которую они с мужем гордо именовали «кабинет», она разделась до пояса. Втирая мазь в соски, водила рассеянным взглядом по фотографиям. Под стеклами, как в янтаре, застыла иная жизнь. Беспечная Поля Иваницкая: оседлала стол, кусает яблоко, кокетливо выставила плечо. Вовсе голая позирует жениху — интимные зоны целомудренно прикрыты.
— Похудею, — шепнула Полина.
Взгляд задержался на плоском квадратике, лежащем возле компьютерной мышки. Дима притащил его вчера, сказал, что нашел в заброшенном гостиничном номере, в стене. Звучало как выдумка или ложь. Что делала дореволюционная фотография в гостинице, построенной на излете века? Кто избавился от нее? Чем занимается Дима с дружком Эрикой?
«Прекрати, — одернула себя Полина. — Эрика не в его вкусе. Бывшие Димы — красотки, а Эрика — пугало. Он видит в ней пацана, я бы почувствовала угрозу».
У Полины не было причин ставить под сомнение верность мужа. Сердиться из-за Диминой расслабленности, лени — да, но обвинять в адюльтере…
Она склонилась над находкой задумчиво. Ее очаровывали старые фотографии, сотканные из йодистого серебра лаконичные дагеротипии, интенсивные, сказочные краски первых цветных снимков. Глядя на них, Полина думала о солнечных, дождливых или морозных днях, когда было сделано фото, о людях, смотрящих на нее сквозь вечность. Люди в тяжеловесных интерьерах не улыбались, но порой улыбка искрилась в глазах. А сколько удовольствия доставляло листание обширного альбома с гениальными работами Прокудина-Горского!
От снимка, найденного Димой, веяло уютом. К картонной подложке крепился позитив с обрезанными уголками. Кроха на снимке был не больше грецкого ореха, и эта миниатюрность придавала вещице особый шарм. Ребенок в рубашонке, мальчик или девочка, наверное, ровесник Тани — сегодня ему бы стукнуло сто семнадцать лет. На белом поле под снимком размещались штамп ателье и дата, нанесенная способом литографии: 1904. Подумать только, прабабушки Полины еще не было в проекте!
Темный фон очерчивал фигурку тех пленительных оттенков beige, какие встречаются на старых фотографиях. Судя по тому, как отменно сохранился картон, фото положили в трещину совсем недавно.
Гормоны заговорили в Полине. Она, с радостью сбагрившая дочь свекрови, испытала к безымянному малышу саднящую жалость. Как можно было бросить его в заброшенном здании? Будто не снимок, а самого младенца сунули в бетон.
За стеной Ирина Викторовна декламировала притихшей внучке Курочку Рябу. Полина опомнилась: надо успеть помыться и сварганить ужин. Жаль, нельзя потчевать Диму грудным молоком.
Надевая бюстгальтер для кормления, она решила найти увеличительное стекло и как следует изучить фотографию.
— Зачем вам это? — задал Греков ключевой вопрос. Дима и сам им задавался по дороге из Лога в Свидово. Только вчера покинул полумертвый городишко с заколоченными зданиями и стационарными мужиками, рубящимися в домино на парапете. И вот он снова здесь. Сбежал за шестьдесят километров от семьи.
— Хочу сделать серию фотографий, — сказал Дима. Греков повернулся к нему правым ухом, прислушиваясь. Дима повысил голос: — Серию фотографий, связанную со «Скрытой матерью».
Греков внимательно рассматривал гостя, будто сканировал на предмет психических расстройств. Коренастый, с круглой лысой головой, с бровями, наползающими седой щеткой на глаза, Греков много лет возглавлял местную газету. В лучшие годы на него работало трое корреспондентов, но обычно он справлялся в одиночку. «Новости Свидово» создавали видимость, что пациент — город — скорее жив. Шевелится, доходяга.
