— Я бы устроила оргию. — Эрика встала с лавки. Дима снова отметил, что подружка симпатичнее, чем ему всегда представлялось. Это был взгляд художника, не более. Он не предал бы Полину, уж точно не с Бабиной.
Эрика ушла к туалетам. Дима посмотрел на столик в углу, будто ожидал обнаружить там самого себя, держащего за руку Полину. Как хорошо все складывалось: любовь, свадьба, Таня… Так что же он делает: здесь — с Эрикой, в Свидово — не пойми с кем?
И всегда ли можно успеть домой? Не опоздать к концу света?
Словно иллюстрируя тревожные мысли, студентка за соседним столиком пьяно гаркнула в телефон:
— Да что ты говоришь? Это все, что от меня требуется, или будут еще заявочки? Тебя двадцать лет не было, а теперь я должна перед тобой на цыпочках ходить? «Да, папочка!» «Как скажешь, папочка!» Да пошел ты!
Она швырнула мобильник на стол и вылила в бокал остатки вина из бутылки. Гримаса ненависти и презрения исказила лицо.
— Мне пора, — сказал Дима возвратившейся подруге. — Как-нибудь в другой раз посидим.
— Иуда, — отмахнулась Эрика. — Говорила мне мама не связываться с женатиками.
К автобусной остановке Дима почти бежал.
Горячий живот Тани касался живота Полины. Ротик причмокивал, обхватив сосок. Крохотный нос расплющился о грудь. Полина недоумевала: как дышит эта обжора? Удобно устроившись на локтевом сгибе, дочь насыщалась молоком.
Полина вспомнила, какой страшненькой показалась ей новорожденная Таня. С опухшим личиком, вытянутой по-марсиански головой, шелушащейся кожей. Впервые взяв Таню на руки, Полина с ужасом обнаружила родничок. И сейчас, дотронувшись до темечка, опушенного светлыми невесомыми волосами, она почувствовала мягкий неокостеневший участок под скальпом. Когда Таня плакала, родничок пульсировал.
Акушер сказал, он закроется в течение года. Беззащитность существа, пьющего из ее груди, пугала Полину. Три месяца прошло, а она чувствовала что угодно: панику, ответственность, вину, — но не духовную связь с ребенком, о которой писали в блогах.
Таня наелась и клевала носом. Полина, как учила свекровь, подержала дочь вертикально, массируя спину, и была награждена срыгнутыми на плечо излишками молока.
— Как невоспитанно, — пробурчала она.
Транспортировав дочь в кроватку, Полина переоделась, испачканную рубашку отправила в бельевую корзину к слюнявчикам, боди и носкам мужа.
— Вы красивые, — сказал Дима полушепотом.
Полина так не считала, но выдавила неискреннюю улыбку. В планах было чтение перед сном: она поборола усталость.
«Я не молокозавод! Я не только молокозавод, я должна развиваться и прокачивать себя!»
Они лежали рядом, Дима — с ноутбуком, Полина — с планшетом, занятые каждый своим. Как в лучшие времена, то есть во времена до Тани. Полина чувствовала, что ее не хватит и на полчаса: веки смыкались. Но она упорно листала статью о Феликсе Надаре, человеке, сделавшем первую в мире фотографию с воздуха, человеке, запечатлевшем на дагеротипной пластине проклятого поэта Шарля Бодлера. Надар заявлял об иррациональной природе фотографии.
— Хочешь, — спросил Дима, — я завтра не пойду на работу?
— Не надо, — ответила она шепотом. — Лучше отвези нас с утра в центр.
— Куда?
— В музей Коэнов.
Дима заглянул в ее планшет.
— Ты над чем-то работаешь?
Она повела плечом неопределенно.
— Может быть.
— Расскажешь? — Он повернулся к ней, подпер голову ладонью.
— Фотография, которую ты привез, — это фотография Германа Свидова.
— Помещика?
— Прикинь, какое совпадение.
— Она что, ценная?
— Не думаю. Но про Свидова в Сети почти ничего нет. Я могла бы подготовить материал.
— Это же круто. — Дима погладил жену по волосам. — Мы снова творим.
«Возможно, — подумала Полина, — это спасет нас обоих».
Феликс Надар продирался катакомбами Парижа, расплескивая коллоидный раствор и кашляя от ядовитых паров, выделяемых аккумуляторами. Чтобы показать современникам оссуарий, напичканный костями шести миллионов покойников, Надару требовалось по восемнадцать минут на одну фотографию. Полина представила, как вспышка озаряет ухмыляющиеся черепа.
Дима пододвинулся ближе, поглаживания стали активнее. Будто не замечая, как он сопит, Полина пробормотала:
— У нас появились соседи.
— Кто? — Соседская квартира пустовала годами. Днем Карташовы не запирали входную дверь, ограничиваясь общей дверью тамбура.
— Я их не видела. Но у них есть собака. Судя по лаю, гигантская.
— Надо познакомиться. — Дима положил руку на грудь Полине.
«Хоть ты оставь мои сиськи в покое!» — Полина сдержалась, чтобы не поморщиться. Она чувствовала волны желания, исходящие от мужчины, месяцами лишенного интимной близости, но прибой разбивался о плотину. Она не хотела раздеваться. Не хотела будить сирену. Ничего, черт подери, не хотела!
