— Странная викторианская традиция. Взрослые, обычно — мамы, должны были фиксировать детей при долгой экспозиции, но, так как для кадра они не были нужны, их чем-нибудь маскировали. Как здесь, полностью заматывали тканью, имитируя кресло.
Три пары глаз сошлись на фотографии, лишь Таня глядела куда-то в угол между кассовым аппаратом и стендом с шахтерскими касками. Аркадий произнес:
— Я бы ставил на то, что Свидов сфотографировал не только Цецилию, но и ее мать.
Если Свидово внешне застряло в начале нулевых годов, то местный рынок словно бы бережно воссоздали киношники, снимающие фильм о лихих девяностых. Здесь все казалось реквизитом: облупленные металлические прилавки с козырьками, сцементированная тарань на капроновых веревках, ватерклозет country style на задворках, груда продающихся за копейки армейских сапог, именуемых ласково «гады» или «говнодавы».
В мясном павильоне, напоминающем базилику, кафельный пол был залит свиной кровью, а амбре сырых туш вызывало тошноту. Тощие дворняги выпрашивали косточку. Страждущие выстраивались в очередь к бойнице залатанного цинком киоска; из бойницы им подавали одноразовые стаканчики и беляши. Примеряя на себя роль аборигена, Дима пообедал разогретым в микроволновке пирожком — вполне съедобным. Он акклиматизировался и, не скрываясь, документировал бытие рынка. Роскошным получилось фото мясника, великана, который раз в час покидал павильон, чтобы под цветастым тентом, стоя, не закусывая, не морщась, хлопнуть сто грамм.
Некогда суровый и опасный Лог оккупировали татуированные хипстеры, его застроили барбершопами и барами с крафтовым пивом, а в Свидово продавали водку забытых марок и дворничиха щеголяла синей наколкой на кисти: «Валюша».
Городок был так мал, что Дима снова столкнулся с бывшим газетчиком Грековым, но Греков то ли его не заметил, то ли имитировал близорукость. Зато на третий день с Карташовым начали здороваться продавцы. Их товар — сигареты поштучно, шпингалеты, DVD-диски, антифриз — был поводом собраться под железными свесами, вдали от жен и детей. Мужики оказались кладезями информации, настоящими эрудитами в области рыбалки, футбола и того, что «Зенит» — вот фотоаппарат был, а современная техника — говно собачье.
— А, папарацци! Не нашел бомжа своего? Ну, жди, жди, объявится.
Бичеватые продавцы охотно позировали фотографу, щерили в объектив кариозные зубы и передавали привет родне, смеясь над собственными остротами. И явно воспринимали Карташова как городского додика.
Болтая с ними, Дима складывал пазлы картинки под названием «Скрытая мать». Степанищеву тут знал каждый. Почти каждый знал Галю Чухонцеву, сироту, родившую ребенка в гостинице «Колос».
Воспоминания свидовцев подтверждали то, что читалось между строк в скупых репортажах. Неудачи на личном фронте сформировали в Степанищевой ненависть к противоположному полу. Неспособность иметь детей подтолкнула к работе с матерями — работе, мягко говоря, специфической. Центр перинатального воспитания оказался тоталитарной сектой для беременных, а консультант по грудному вскармливанию — Чарли Мэнсоном и Марией Дэви Христос в одной пробирке. Замешав ядреный коктейль из феминизма, трансерфинга, народной медицины, христианства уровня адамитов, культа плаценты и едва ли не гитлеровских идей, бывшая фермерша отправилась покорять столицу. Ей нельзя было отказать в харизме и умении убеждать публику: кого притчей о единении матери и чада, кого — угрозами и шантажом. Помимо убийства новорожденного ребенка, Зою Степанищеву обвинили в незаконном лишении свободы, мошенничестве, посягательстве на здоровье под видом совершения религиозных обрядов, нанесении умышленных телесных повреждений, возбуждении вражды, создании некоммерческой организации, посягающей на личность и права граждан, — внушительный послужной список.
— Она мою сестру двоюродную охмуряла, — разоткровенничался тщедушный мужичонка, продающий грампластинки отставной чоповец. — Нинка с животом ходила, все такое, а она к ней — тык-мык, научала, что делать, чтобы, мол, девочку родить. Велела докторов послать к черту, мозги совсем запудрила. Но когда стала подбивать ее мужа бросить, сестра очухалась и ее саму послала…
Про Галю говорили: как ребенок была, дурочка совсем, поддалась влиянию. На рельсы прыгнула. Бедная, бедная Галя…
Мужья клиенток «Скрытой матери» писали в инстанции. Младенец Галины Чухонцевой был бы жив, если бы чиновники прислушались к их словам, если бы Степанищеву арестовали в Киеве…
Но она вернулась на родину с четырьмя беременными женщинами и пакистанским бульдогом и построила свою Тилимилитрямдию. В ответ на вопрос «неужели не видели, что происходит под носом» продавцы отводили взгляд. Их междометия, их «ну» и «понимаешь, блин» сводились к мантре «мы тут не лезем в чужие дела».
