Они были молоды и одинаково темноволосы. Память на лица не подводила Диму, к тому же он неоднократно пересматривал фотографии, сделанные в «Колосе». Брюнетка справа, бледная и худосочная, попала на флеш-карту камеры, как эктоплазменный сгусток — в ловушку охотников за привидениями.
«Ну и что? — подумал Дима. — Город крошечный, из молодежных развлечений, как и говорила Эрика, — слоняться по разрушенным зданиям да погостам».
Кучерявая упитанная девица в джинсовой куртке поднесла к лицу бутыль с рубиновой жидкостью, смочила рот и вытерла губы тыльной стороной ладони. Дима приветливо помахал троице. Девушки смотрели сквозь него, безучастные, точно статуи на могилах.
Дима сфотографировал их, не целясь, от груди, и пошел к машине.
Полина окунула в воду термометр-утку. Ртутный столбик отмерял температуру тела здорового человека. Она переступила через бортик, прижимая к себе дочь. Таня возбужденно задрыгала ножками, поторапливая маму, и заулыбалась. Полина улыбнулась в ответ.
Ну почему ты не можешь быть такой всегда?
Ванна пахла дубовым отваром, презентом свекрови. С кухни доносился аромат жарящейся курицы. Дима вызвался приготовить ужин. Настроение улучшилось, Полина давно не чувствовала себя так хорошо. Выдавив на ладонь шампунь, она промывала складочки детской кожи, напевая при этом, выдумывая на ходу:
— Не сирена и не рева наша Таня Карташова, плавает как рыба, мамочке спасибо.
Таня засмеялась, загребая пальцами воздух. Полина смочила лосьоном ватный диск и принялась протирать довольное личико. Она думала о викторианских нравах, о людях, которые еще не научились пугаться мертвецов. При малейшей возможности занырнуть в ноутбук она разглядывала серые и коричневатые дагеротипии. Трупы усаживали на стулья в непринужденных позах, или укладывали в постель, создавая иллюзию сна, или кадрировали вертикально трупную горизонталь. Окруженные игрушками жертвы детской смертности ничем не отличались от живых натурщиков, разве что плоскими нарисованными глазами. Родители буднично обнимали усопшую дочь-подростка, будто бы замечтавшуюся. На групповом снимке без подсказки сложно было вычислить, кто из джентльменов почил.
Смерть уравнивала безвестную гувернантку и Виктора Гюго.
Полина содрогнулась, увидев фото массовых похорон: супруги и их дитя, трое в одном гробу, заострившийся нос мужчины чуть касается виска жены, а жена заботливо накрывает белоснежной рукой младенца.
Полина подумала о своих родителях: им бы понравилось лежать вместе, сплетясь, как любовники из Помпеев. Мысли вызывали болезненную ностальгию, фотографии угнетали, но она листала их снова и снова, точно пыталась докопаться до истины, спрятанной на латунных и медных пластинах под слоем серебра или светочувствительного коллодия.
Кто хочет стать миллионером? Кто хочет жить вечно?
Коэны прислали обширную подборку документов. Большинство касалось шахты: распоряжения маркшейдерам, бухгалтерам и десятникам, дискуссии с горными инженерами, письма в Лондонское Соединенное Общество разработки руд. Но были и строки о личном. Герман Свидов писал сыну из поездок:
«Снова снилась твоя мать».
Или:
«Часто думаю о том, как мы жили, о том, что не ценил».
Из Греции, где полковник отдыхал, пришла в поместье Свидовых весточка с другими интонациями:
«Феликс, порадуйся за старика. На склоне лет я встретил женщину. Благослови меня, сын, снять траур».
Полина читала отсканированные строки письма, путешествовавшего из Греции в Российскую империю, из империи — в Турцию, оттуда, окольными путями, в Австрию и, наконец, к ней. Она не могла порадоваться за полковника. Знала, чем завершится история. Мертвой девочкой, мертвой возлюбленной, самоубийством.
Для себя Полина точно решила, что на Свидовском снимке — малышка Цецилия и ее укутанная в ткань мама. Имени гречанки она пока не знала, но возлагала надежду на письма. Коэны обещали выслать и фотографии полковника, не вошедшие в книгу…
Таня захныкала, вертя головой и отбиваясь от ватных палочек, которыми Полина вознамерилась почистить ее ушки. Чтобы хныканье не переросло в рев, Полина стала баюкать дочь, покачивая в воде.
Она думала о дагеротипиях. «Скрытая мать» по степени жуткости не уступала феномену post mortem. Бестелесные фигуры в кринолинных хламидах, нелепо замаскированные взрослые люди казались в лучшем случае чудаковатыми ангелами-хранителями, в худшем — призраками, прицепившимися к детям. Иные женщины прятались за диваном, показывая только руки, или отворачивались и зачесывали волосы на лицо. Иногда фотограф обрезал женскую голову, но на самых загадочных снимках матерям или студийным помощницам действительно удавалось слиться с фоном.
«Скрытая мать» была противоположностью интернет-дурех, суеверно прячущих за эмодзи личики некрещеных детей. А еще она прочитывалась Полиной как символ материнской аскезы, изоляции, самоуничижения и никем не замеченного ежедневного подвига.
Разве после рождения Тани Полина не отодвинулась на задний план, не надела условное рубище, не потерялась из виду для подруг? Как те женщины с дагеротипий…
