Теплая вода смыкалась с двух сторон на груди Тани, плескалась у подбородка. Пухлые руки шлепали по ее поверхности.
Вниз-вверх… в воду, на сушу…
Полина мысленно смоделировала ателье Свидова. Ребенок находится между двумя буками: мать в черной парандже, как шахидка мертвого мира, а впереди фотограф, спрятавший голову под тканью, Мрачный Жнец. Поди разберись, кто здесь и впрямь покойник.
Вниз-вверх.
Какая Цецилия на фото милашка! Покорная, смирная…
Сквозь морской гул в черепе, плеск воды и лепет дочери Полина услышала приглушенное рычание. Она подняла взгляд к вентиляции над бойлером. Рычание доносилось из щелей пластиковой решетки.
Полина провела пятерней по мокрым волосам.
Таня умолкла, прислушиваясь вслед за мамой или насторожившись из-за маминой реакции.
— Собачка, — сказала Полина и встала в полный рост, придерживая дочь. Струйки щекотали, сбегая по животу и бедрам. Она сощурилась, всматриваясь в белое жалюзи. Вообразила план дома — позднесоветской девятиэтажки. За стеной был санузел соседей, тех, что делили с Карташовыми общий тамбур.
Неужели их пес унюхал сидящих в ванне людей, оседлал раковину и рычал на вентиляционное отверстие?
Какие тонкие у нас, оказывается, стены.
— Ужин готов! — крикнул из кухни Дима.
Вытирая дочь пеленкой, Полина посматривала на вентиляцию.
Шагая по Свидово, Дима чувствовал себя предателем. Досадливо морщился и хлопал ладонью по виску, словно рассчитывал вытряхнуть стыд, как воду, попавшую в ушной проход. Из окна «чешки» на него глядел осуждающе потемневший ликом святой Николай: кто-то прилепил к стеклу православный календарь, и святитель был последним жильцом здания.
Утром в студии Дима разоткровенничался с Эрикой. И кто за язык тянул? Ведь про ночной инцидент он даже Полине не рассказал, разумно решив ее лишний раз не тревожить.
— У меня жена, оказывается, лунатик. На рассвете в туалет встал, возвращаюсь, а она возле кровати стоит, с ног до головы укутанная одеялом. — Он иллюстрировал сценку жестикуляцией. — Как доброе привидение Каспер.
— Я бы уписалась, — прокомментировала Эрика. Ему бы остановиться, не выставлять Полину на посмешище, но разгон был взят, а тормоза — повреждены.
— Так я облегчился до того. Шепчу: «Поля, чего вскочила?» Думал, малая ее разбудила, но малая спит. А Полина стоит столбом, я ее потормошил легонько, сам струхнул, странно все это. Раскутываю, как «Киндер-сюрприз». А у нее лоб в испарине, глаза стеклянные.
Эрика присвистнула.
— Крипота!
— Говорю же! — воодушевился Дима. — Я врубаюсь, что она во сне ходит, подталкиваю к постели вежливо. А она говорит: «Как отличить живое от мертвого?»
— Гонишь! — усомнилась Эрика.
— Матерью клянусь! — побожился он по-дворовому. — Мурашки выступили, смотри. Полина говорит мне: «Они все мертвые». Кто — они, спрашивается? Потом легла, затихла. А я уже уснуть не смог, и малая резвиться начала.
— Это гормоны, — сказала Эрика. — Представляю, что они бы со мной сделали. И детей не хочу: я сама с придурью, а дети получатся совсем поехавшие.
— Дети — это хорошо, — отстраненно сказал Дима.
— Ага, вижу я. Ходячая антиреклама: ночами не спишь, на работе как сыч. Пашешь на памперсы. Чего хорошего?
Дима улыбнулся.
— Таня когда на меня смотрит, пальчиками мой палец хватает, когда смеется — я взлетаю. Это неописуемо.
Эрика выкатила язык.
— И не гримасничай.
— Дети все портят, — настаивала Эрика. — И ты испортил жене жизнь. Была веселой, порхала, модничала. А теперь про мертвецов во сне говорит.
— Много ты понимаешь, — обиделся Дима. И поехал по знакомому маршруту искать бомжа, а в пути до него дошло, что он растрепал тайну любимой женщины, потешался над ней с первой встречной, считай.
— Мудак, — пробормотал Дима.
На просевшем крыльце дворняга вычесывала блох. Табличка, привинченная саморезами, гласила: «Образцовый любительский хореографический коллектив “Полянка”». Если что и танцевало в бывшем штабе плясунов, то пыль.
Дима вспомнил белую фигуру в блеклых рассветных сумерках. Спеленатую одеялом супругу.
Однажды — они только-только съехались — Дима услышал, как Полина плачет во сне, поскуливает, повторяя: «Норвегия! Мамочка, папочка! Правильно: Норвегия!» Она тосковала по родителям, погибшим в аварии, и Дима обнял ее нежно и поцеловал в трепещущее веко. Вчера же он просто отвернулся к стене, разозлившись, что сомнамбулизм Полины потревожит сон ребенка.
Чтобы опять не портить себе настроение, анализируя изменившуюся не в лучшую сторону личную жизнь, Дима сконцентрировался на творчестве.
Жена огорошила, за ужином упомянув скрытую мать. Центр перинатального воспитания Дима в разговорах с Полиной называл не иначе как «секта». Она знала, конечно, что муж наматывает сто двадцать километров в день ради нового проекта, но Дима оберегал супругу от деталей.
— Ты пишешь о скрытой матери? — Он захлопал ресницами. — Не понимаю.
Полина растолковала, показала дагеротипии: матери, мимикрирующие под кресла, маленькие покойники, мимикрирующие под живых детей…
