«Что же получается? — запутался Дима. — Компашка Степанищевой базировалась в Свидово, в гостинице “Колос”. В гостинице “Колос” я нашел фотографию Германа Свидова. И там, и там — мертвый ребенок, словосочетание “скрытая мать”».
Дима закусил губу.
Степанищева могла назвать свой центр в честь жанра викторианской фотографии, присобачить философию к этим женщинам позапрошлого века, исполняющим роль мебели. Допустим, такие снимки — или конкретно снимок полковника — использовались как иллюстративные материалы, возможно — как религиозные атрибуты.
Паспарту положила в щель не сама Степанищева, это сделал кто-то другой и гораздо позже. И этот кто-то знал о созвучии секты с содержанием фотографии.
Тайный последователь? Шутник-интеллектуал?
Дима свернул за измаранную граффити панельку. И окаменел.
Продавцы составили фоторобот Коли Красько: чернявый, короткостриженый, косоглазый, свитер коричневый вязаный, спортивки с лампасами.
Погожим майским полуднем человек, швырнувший голодной собаке новорожденного ребенка, кормил на парапете голубей. Он крошил булку, а птицы суетились у ног, копошились на его коленях, плечах и выпростанных руках. Не веря в удачу, Дима выхватил камеру и сделал десяток снимков.
Мужчина шевельнулся, птицы вспорхнули в небо, оставив метки помета на растянутом свитере и драных шароварах. Темные глаза взирали настороженно из-под кустистых бровей. Правый глаз был меньше левого и скособочился к переносице — Дима рассмотрел подробности, приблизившись. У детоубийцы была массивная челюсть в седой щетине, обгоревшая на солнце шея, а нижняя губа почти соприкасалась с расплющенным носом. Лет ему было за семьдесят.
— Вы — Николай?
Нескольких секунд хватило, чтобы оценить уровень умственного развития этого беззубого затравленного человека. Уровень был плачевным.
— Зачем вы это делаете? — жалобно спросил Красько.
— Я… не хотел вас напугать.
— Мне не страшно. — Казалось, из ассиметричных глаз сейчас хлынут слезы.
— Меня зовут Дмитрий. — Дима говорил — словно по тонкому льду ступал. — Я журналист из Киева. Надеюсь, вы поможете мне. Простите, как ваше отчество, Николай?..
Красько замешкался, вспоминая:
— Борисович…
— Николай Борисович? Как Ельцин? Круто. — Дима мягко улыбнулся и присел рядом с бездомным. От старика пахло потом, курятником. Вонь перебивала ароматы цветущих вишен и густой пыльный дух провинции.
Дима интересовался у рыночного люда, как те относятся к Красько. Торговцы философски изрекали:
— А что нам? Он отсидел, ну, типа, искупил свое. Вон, не бухает даже, чище стеклышка там. Бить его? Били поначалу. Ну, типа, не мы, а молодежь. Зубы к херам повыбивали, все такое. До портков раздели и гоняли пинками. Погоняли, надоело. Хай живет, типа, сколько ему той жизни?
Красько косился на камеру, на фотографа, его глаза съехались в кучу под сросшимися бровями.
— Николай Борисович, — дипломатично заговорил Дима, — моя статья может сыграть важную роль, реабилитировать вас, так сказать, в глазах общественности. — Дима беззастенчиво врал, но стыда перед детоубийцей не испытывал. — Пара ваших ответов, пара фотографий — я не задержу надолго.
— Вы уже меня сфотографировали, — по-детски упирался Красько.
— Не здесь, — сказал Дима. — В гостинице «Колос».
— Нам туда нельзя. — Красько удивился даже. — Туда мужчинам запрещено.
— Я — журналист, — напомнил Дима. — Журналисты — исключение. И потом, вы же жили в «Колосе» с Зоей и роженицами.
— Я — не мужчина. — Красько махнул рукой и чуть повеселел. Пальцы у него были пунцовые и толстенные, с крошечными бурыми ногтями — такими пальцами и шнурки проблематично завязать.
— Ну зачем вы так, Николай Борисович.
— Мать сказала, мне туда больше нельзя.
— Мать? Зоя Степанищева?
— Зоя — не мать, — возразил Красько с непосредственностью второклассника. — У Зои деток не было. — Ласковое «детки» из уст убийцы царапнуло слух.
— Хорошо. — Дима достал кошелек. — Если мы договорились, предлагаю за фотосессию гонорар. Будет справедливо, да?
Красько уставился на деньги. Тронул языком ранку в уголке губ. Дима подумал, что обвинять его в преступлении так же бессмысленно, как судить орудие убийства. Топор или, скорее, дубину.
— Я не пью, — зачем-то предупредил Красько.
— А я не наливаю, — с преувеличенной бодростью отшутился Дима. И возликовал: толстые пальцы подцепили верхнюю купюру, вынули, точно карту из колоды — только одну.
— Больше не надо.
— Как прикажете. — Дима убрал «сдачу». — Ну, пойдем?
— До свидания, — бросил Красько голубям.
Он шел, косолапо покачиваясь. Ноги разной длины выгнулись колесом. Несомненно, в паутине, сплетенной Степанищевой, он был жертвой, как и одурманенные девицы. Тупым прислужником злой воли.
— Какие у вас с Зоей были отношения?
— Какие отношения? — аукнулся Красько. Они срезали через дворы, выхолощенные, без качелей, песочниц, лавочек, голубятен. «Продаю!» — заклинали вывески.
— Вы были друзьями? Мужем и женой?
— Мы вместе учились.
— О. — Такого ответа Дима не ждал. — В школе?
— Ага. — Красько наклонился, чтобы погладить кота, но полосатый зверек не оценил милость и смылся в кусты. Красько заухал расстроенно.
