— То есть вы — одноклассники. И Степанищева пригласила вас в свой центр…
— Ага.
— Что входило в ваши обязанности?
— Какие обязанности?
— Что вы делали в центре?
— Защищал деток. — Красько приосанился.
— Девочек, — уточнил Дима.
За кронами каштанов показался фасад гостиницы.
— Девочки — дар Божий. — Бездомный явно цитировал.
— А мальчики?
Наклевывавшая улыбка скисла.
— Грех, — отрезал Красько.
— Но как же без мальчиков… — Дима осекся, подумав, что сворачивает не туда, в дебри пустопорожней дискуссии. — У меня дочь, — сказал он, желая скрепить установившийся контакт.
Красько посмотрел на него с искренним восторгом.
— Доченька! — воскликнул он и зачмокал губами.
На пустыре Дима попросил его замереть. Красько отряхивал штанины и норовил убрести в никуда. Дима призвал к вниманию. Поймал в кадр и бездомного, и гостиницу.
— Сейчас вылетит птичка! — Не солгал. С крыши «Колоса» воспарили голуби.
— А как ее имя? — спросил Красько.
— Чье?
— Доченьки.
Дима полистал фотографии на дисплее. Кивнул удовлетворенно.
— Ее имя Таня.
— Та-ня. — Красько почавкал. — Дар.
— Иногда. — Дима поманил в пристройку. Коля Красько озирался, словно впервые попал в узурпированное полутьмой фойе. Тени растущих снаружи деревьев ползали по колоннам, как плоские насекомые. Под ногой переливчато блеснула упаковка из-под презервативов «Дюрекс». Дима подумал, что «Колос» — последнее на земле место, где он бы занялся сексом.
— Кто такая мать? — спросил он, щелкая камерой.
— Моя мама умерла, — пожаловался Красько.
— Нет, вы сказали: мать запретила мужчинам ходить сюда. Она же велела вам убить новорожденного?
— Мальчика, — заметил в свое оправдание Красько.
— Эта мать — она реальная? Она человек — или… вроде богини?
— Она… — Засопевшему Красько не хватало словарного запаса. — Она мать. Она в детках живет.
— Вы лично ее видели?
— Нет, — заулыбался Красько нелепице. — Я дурак. — Он постучал себя по темечку. — Пусто.
«Ладно, — капитулировал Дима. — Историю расскажут фотографии. Текст мне не нужен».
Он подобрал с грязной стойки пластмассовую куклу. Та отворила шарнирные глаза, неестественно синие. Синтетические волосы слиплись в сбитый набок пучок.
— Вот, подержите, пожалуйста.
Красько принял куклу, не взглянув на нее.
Фотограф и его диковатая модель поднялись по лестнице. Каждый следующий шаг давался Коле все труднее, но он не роптал. Дима подумал, что бездомного захлестнули воспоминания. Он не представлял, какие конкретно сценки из прошлого вспыхивали в больном мозгу Красько. Собака, крушащая мягкие косточки клыками? Лопата, засыпающая суглинком сверток в ямке?
— Помните это место?
Красько смотрел не мигая на дугу наполовину стершихся букв: «ТИЛИМИЛИТРЯМДИЯ». Пальцы так сильно сжали куклу, что пластмасса заскрипела.
— Вы в норме? — Будто Диме было не плевать.
Красько кивнул.
— Они рожали внутри?
Кивок.
— Вы присутствовали на родах?
— Я защищал.
— Ясно. — Дима пропустил бомжа вперед. Как сомнамбула, Красько побрел к фрескам. Дима не забывал о деле. Вдохновение окрыляло.
Красько медленно передвигался от персонажа к персонажу, ни дать ни взять — поклонник живописи в картинной галерее. Улыбнулся крокодилу Гене. Поклонился бременским музыкантам.
— Нравится? — спросил Дима.
— Я их нарисовал.
— Вы? — Дима оторвался от видоискателя.
— Я. — Красько польщенно зарделся.
— У вас талант, Николай Борисович. — И это было правдой. До разложения, которому поспособствовали годы и сырость неотапливаемой гостиницы, мультяшки, наверное, почти не отличались от оригиналов. А теперь уставились дырами глаз — безногие, гадкие. — Вы где-то учились?
Бездомный протараторил:
— Художественное училище, факультет декоративного искусства, Красько Николай.
— А Зою вы давно видели?
— Давно! До тюрьмы еще. — И понизил голос: — Со мной в тюрьме делали плохие вещи.
— Соболезную. Значит, не знаете, где ее искать?
Красько повел плечами, занятый разглядыванием фресок.
— Николай Борисович, встаньте вон там, где Чебурашка. И куклу как бы… да, да, так и стойте.
Осыпающиеся кусками фальшивой плоти герои мультфильмов подглядывали из-за спины детоубийцы.
— А разрешите-ка… — Дима подошел вплотную к Красько и опустил правое веко куклы. Трюк получился дешевым, но действенным: теперь и у пластмассовой «Маши», и у Красько один глаз был меньше другого. Дима осклабился.
— Ну же, смотрите в камеру.
— Она здесь, — тихо сказал Красько и облизнулся. Его взор прикипел к дверному проему.
Здание фонило. Щелканье, треск, шорох. Тот же звук, что обеспокоил Диму в склепе и раньше, во время первого посещения «Колоса».
— Мать и ее жучки, — прокомментировал Красько, подобострастно улыбаясь.
Диме вдруг сделалось зябко. Неизведанное ощущение, возможно клаустрофобия, сдавило грудную клетку. Кривляющиеся рожицы напирали со всех сторон. Они не были веселыми, озорными, остроумными. Они были тупыми и голодными. В воздухе запахло ароматическими палочками. Ноздри Красько затрепетали.
— Мать и жучки! Мать с жучками внутри. В каждом жучке — мать…
— Это мыши, — без малейшей уверенности сказал Дима. Подошел к дверям и выглянул в коридор.
