По бетонной коробке гуляли сквозняки. Минорно раскачивалось дерево в окне противоположного номера, и тени эфемерными постояльцами липли к штукатурке.
«А ведь звук и правда могли бы издавать жуки. — Дима поежился. — Усиленное микрофоном трение жестких панцирей, шорох надкрыльев, словно рогатые геркулесы копошатся в банке».
— Никого, — констатировал Дима, оборачиваясь.
Красько поменял позу. Он притиснулся щекой к своим ветшающим художествам, распластался по стене. Вывернул голову, так что деформированное лицо было обращено к фотографу. Рукой с зажатой в ней куклой он монотонно бил о бетон, одновременно перетаптывался, ударяя в пол изношенными кедами.
— Ты чего, мужик?
Голосовые связки бомжа породили низкий утробный звук. Шмякнула в стену пластмассовая головенка. Захрустели осколками подошвы. Подбородок Красько был мокрым от стекающей слюны, и такой жутью повеяло на Диму, что волосы вздыбились.
— Она за Танечкой пришла, — прорычал Красько.
Дима сфотографировал безумца, чувствуя, как дрожат руки. Казалось, в Тилимилитрямдии есть кто-то еще — повернись, и увидишь: кто-то притаился в углу. Источник треска. Но Дима не повернулся.
На сегодня хватит. Он сбежал по лестнице, давя мокриц. Вслед хлопало, топало и шуршало.
По квартире разливался аромат ванили. Ирина Викторовна без боя отвоевала кухню.
— Буду вас блинчиками баловать! Димка от них без ума.
Полина благодарно улыбнулась свекрови. Понимала, между ними не мир, а перемирие, но в данный момент ее это более чем устраивало. Можно зарыться в работу. Притвориться свободной от обязательств.
Ирина Викторовна порхала у печи, умудряясь готовить, развлекать прибаутками внучку и посматривать телевизор; Робин Уильямс спускался в ад, чтобы вызволить возлюбленную. Когда-то фильм довел Полину до слез.
Она отгородилась от внешних раздражителей наушниками, обложилась распечатками. Группа «Пилот» пела про узелок. Принтер выплюнул стопку бумаги. Документы, присланные Коэнами, распечатанные фотографии. Самая свежая была сделана мужем вчера: полуразрушенный фамильный склеп Свидовых. Самая ранняя датировалась девятьсот третьим годом. Предположительно, она запечатлела вторую жену полковника.
Полина не прочла пока всех писем, она выбирала те, что касались семьи, и забраковывала обширные размышления о добыче руды. В отсмотренной подборке Свидов ни разу не называл супругу по имени; та была «Гречанкой», с большой буквы, и подобная анонимность распаляла фантазию журналистки. А фото подливало масло в огонь. Ясно, почему оно не попало в книгу братцев Коэнов: портрет был изуродован варварским способом. Лицо женщины, облаченной в платье невесты, соскоблили до грязно-белого, овалом, пятна. Ни имени, ни внешности, лишь изящные кисти, сложенные на животе, лишь смоляные волосы, собранные в косу и закрепленные венком вокруг полустертой головы.
«Кто тебя так?» — вопрошала Полина.
От человека остались несколько скупых строк да две фотографии. Безликая невеста, покрытая саваном мать мертвого ребенка. Секта, которой увлекся Дима, по странному совпадению, называлась так же, как жанр в фотоискусстве. Полина решила, что закончит статью абзацем о Центре перинатального вскармливания, зарифмует двух погибших деток.
Растасовав документы в хронологическом порядке, она погрузилась в чтение. Герман Германович писал сыну из далекой Греции:
«Феликс! Я бесконечно каюсь, что позволил уговорить себя на эту авантюру! Не проходит ни часа без мыслей о доме, о родных степях и карьерах.
Тоска смертная. Хваленая Эллада — тот же Крым, только с растянутыми донельзя закатами и предельно чуждыми мне людьми, лопочущими на тарабарщине. Проще выучить греческий, чем найти человека, говорящего хотя бы по-французски.
В тавернах — пыль и пьянь. Живые изгороди из терновника окружают дома-башенки, во дворах скапливается мусор. Если бы не моя бокс-камера, я бы прыгнул от скуки с утеса. Плачусь как ребенок, но в старости все мы снова дети». — Тут Полина улыбнулась потерянному во времени и пространстве Свидову.
«Глотаю в оригинале Жюля Верна. Поистине, величайший из современников, он живописует борьбу греков против турецкого ига. Да я ведь сослан в те самые места, брожу по тем тропинкам, по которым ходил славный Николай Старкос.
От арендованной виллы до гавани Итилон — полчаса пешей прогулки. Каменные гребни спускаются к волнам ярусами амфитеатра, где зрители — прыткие горные козы. Всматриваюсь с кручи в воды Ионического моря, жду идущий в крутом бейдевинде корабль “Кариста”. Ищу воспетое Гомером Менелаево царство. Но никак не выходит проникнуться.
В деревне, носящей имя грозного бога войны, — велосипеды и брички, невежественные рыбаки и хамоватые бабы. Даже монахи обликом напоминают разбойников! Сунулся фотографировать храм Сераписа, а напоролся на местных подростков, которые справляли нужду, помечая ионические колонны. И так поглядели на меня злобно и развязно эти малолетние бастарды пиратов, что я предпочел ретироваться».
