Полина перелистнула страницы, с удовлетворением подумав, что, для военного, Свидов был человеком утонченным: гуманитарий среди офицеров и рудокопов.
«Феликс! Невероятное приключение пережил я сегодня. Уединившись в гавани подальше от навязчивых, клянчащих драхмы итилонцев, я заметил темноволосую девушку, замершую у воды. Между нами был валун, и она не ведала о наблюдателе (вообрази своего старика, сгорбившегося под камнем, чтобы полюбоваться молодой гречанкой).
На фоне отвесного берега она напомнила мне героиню романтических полотен Пенелопу, тоскующую о суженом. Словно сирены поманили девушку, она вошла в воду, не сняв ни одежд, ни сандалий, и что-то в ее позе, прямой спине, в трагичном и решительном профиле навело меня на ошеломившую мысль. Она не собирается возвращаться, она входит в море, чтобы погибнуть, чтобы течение унесло труп извилистым проливом к зубчатому рифу.
Я вскрикнул и бросился за незнакомкой: вода уже достигла ее шеи. Я кричал, и она услышала, обернулась изумленно, покосилась искрящимся паникой глазом. Словно возомнила, что на всей земле нет больше людей, что она последняя из рода человеческого, и я своим испуганным видом, своей отчаянной жестикуляцией разрушил это заблуждение.
Волна захлестнула ее. Точно море, в каком-то смысле подарившее мне эту таинственную особу, поспешило отнять подарок. Но я схватил девушку и вытащил из пены.
Она лишилась чувств. Феликс, у твоего старика, оказывается, полно молодецких сил! Я на руках вынес незнакомку и кликнул всадника, к удаче проезжавшего по горной тропе. Жестами и звенящими монетами я добился того, что батрак дал мне лошадь, и на кауром жеребце доставил находку в деревню. Она бормотала невнятно и смотрела осоловевшими глазами, словно не понимала, почему до сих пор жива.
Мокрые до нитки, мы ввалились в приемный покой здешнего госпиталя — трех комнатушек, примыкающих к мастерской седельщика. Доктор был в халате, но перепоясан кушаком, он жевал мастику и поглядывал на мою визави с откровенной неприязнью. Позже выяснилось, что сей господин плавал по Черному морю на торговых судах и неплохо владел русским. Он расстегнул блузу пациентки, чтобы послушать сердце, а я, покраснев как мальчишка, вышел на крыльцо.
Доктор появился вскоре. Он сказал, что девушка цела, но изнурена до крайности. Следом он снабдил меня ворохом деталей, поведал, что она — сирота, незаконнорожденная, из семьи с очень плохой репутацией, и еще такие вещи, какие я не смею предавать бумаге. Посетила уверенность, что плутоватый врач намеревался отвратить меня от девушки, вызвать неприязнь и страх. Добился он прямо противоположных результатов».
Перед тем как продолжить чтение, Полина минуту смотрела на паспарту с крошкой Цецилией и очертаниями женщины под тканью. Любовь полковника и Гречанки — удивительно, он так и не проговорил ее имя! — зарождалась на узких мощеных улочках прибрежной деревни, в сени разрушенных крепостей и отвесных берегов Средиземноморья. «Старик» Свидов больше не писал о тоске по родине.
«Мы проводим вместе целые дни. Собираем мир по частям: она показывает пальцем на лодки, корзины, христианскую церковь, одичалое персиковое дерево или на мой галстук и озвучивает греческие названия этих предметов, а я дублирую их по-русски. Надо сказать, она учит мой язык быстрее, чем я — ее.
Нас сопровождают шепотки, пересуды, злобный смех. В таверне нам не налили вина, и моя подруга сказала хозяину нечто такое, от чего он побагровел, а мы, хохоча, убежали к молу. Гречанка слишком хороша для этой захудалой деревни, ее красота печалит и пугает сельчан, и они придумывают байки, порочащие невинность бредни. Она спрашивает про Россию. Я показываю на пальцах».
«Поразительно, — подумала Полина. — Это пишет не пылкий юноша, а шестидесятилетний мужчина, владеющий рудными карьерами!»
Она чиркнула в блокноте карандашом и зашелестела распечатками.
«Решено! Гречанка рассказала мне кое-что о людях, живущих в деревне, но можно ли назвать людьми тех, кто испорчен с младых ногтей? Мне противно смотреть им в глаза и делить с ними хлеб. Я предложил Гречанке путешествие. Она никогда не лепила снежных баб».
Дальше шли деловые бумаги. Полина опечалилась, что ничего больше не прочтет о второй супруге полковника. Она ощущала: эти сентиментальные письма десятилетиями ждали именно ее. Пылясь в архиве внучатого племянника, который, возможно, и языка-то русского не знал. Отсеянные Коэнами, интересующимся исключительно рудой, письма молили о внимательном читателе.
«Сегодня не стало моей Гречанки. Она на три месяца пережила Цецилию».
Полина выпрямилась, впиваясь в распечатку взглядом. Письма, прочитанные раньше, приходили в имение Свидовых из Греции. Но это письмо адресовалось сыну в Петербург. Так откуда же оно взялось в архиве? Быть может, полковник так и не положил его в конверт?
