«Бог забрал всех, кого я любил, — прости за эти слова, Феликс. Горе свело с ума мою супругу, она превратилась в тень, она поселилась в склепе, подле нашей невинной дочери. Слова, изрекаемые ее устами, приводили меня в ужас. Я знаю, ты не любил ее — никто не любил, кроме меня. Знаю, ты возненавидел своего отца — и то, что я планирую сделать, укрепит ненависть в твоем сердце. — Тут Полина задумалась, имеет ли полковник в виду самоубийство или перезахоронение останков первой жены. — Не прошу молиться о нас, но взываю помянуть пред иконой безгрешную душу твоей сестры».
Едва Полина дочитала, как бумаги соскользнули со стола. Свекровь открыла кухонное окно, и сквозняк сдул распечатки. Полина сняла наушники, опустилась на колени.
С кухни долетали реплики персонажей:
— Я нашел тебя в аду, а в Нью-Джерси найду и подавно.
Полина коснулась снимка скрытой матери и мертвого младенца.
— Ой, я подумала, ты молишься. — Ирина Викторовна вошла в кабинет с внучкой в обнимку. Таня протянула к маме растопыренную пятерню. — Блинчики готовы.
— Спасибо. Позвоню Диме.
Свекровь оглядела разбросанные по полу документы.
— Пишешь о старых фотографиях?
— О помещике, он жил в наших краях.
— Это кому-нибудь интересно?
— Мне интересно. — Полина забрала у свекрови Таню.
— Ой, это место я знаю. — Ирина Викторовна подобрала распечатанное фото со склепом. — Я туда ездила в молодости.
— В Свидово?
— Да, на кладбище это специально. Я забеременеть долго не могла, все перепробовала. Тридцать на носу, а ляльки нет. — Ирина Викторовна всплеснула руками, растрогавшись. — Мне посоветовали свечку поставить в склепе, он же царских времен еще, говорят, если в нем помолиться, Бог ребеночка даст.
Полина заинтригованно уставилась на свекровь.
— И как?
— А кто его знает! — улыбнулась Ирина Викторовна. — Может, помогло, может, нет. Я через год только забеременела после той поездки.
— А почему, не скажете, такая традиция возникла? Почему именно этот склеп?
Ирина Викторовна пожала плечами.
— Вроде бы женщина, там похороненная, была счастливой многодетной матерью. Ну и аура ее помогает людям.
— Это неправда. — Полина посмотрела на фотографию Гречанки: ни имени, ни лица. — Та женщина потеряла ребенка. Она была несчастным человеком.
— Надо же, — засмеялась свекровь. — Вот и верь предрассудкам!
Глубокой ночью озаренная желтоватой луной серая «девятка» припарковалась у панельного короба без дверей и стеклопакетов. Лязгнули дверцы. Три тени, три призрачные фигуры проплыли по залатанному асфальту улицы Хмельницкого в городе Свидово. Их взгляды ощупали ячеистый фасад и выбрали черный провал углового окна. Там, на пятом этаже, в квартире, предназначенной чехословацким специалистам, отданной сквозняку и крысам, спал, уткнувшись лбом в грязный матрас, Коля Красько.
Ему снился подвал Зойки Степанищевой. Первая в его жизни тюрьма. Ему снилась инициация. Красько мычал и сучил ногами; наяву он бы и не выговорил «и-ни-ци-а-ци-я», но во сне помнил, что значит это слово. Слово значило адскую боль и хлещущую кровь.
Красько не всегда был слабоумным. «Дурачком» его сделали в колонии тремя ударами самопального кастета. Под свинцом затылок просел, и что-то в мозгу пришло в неисправность. Как лампочка, которую нельзя поменять.
Коля Красько мало что помнил о прошлом. Так, в общих чертах. Он закончил училище. В общежитии начал злоупотреблять алкоголем. Тогда это еще не казалось проблемой. Трудовая рутина угнетала свободного художника. Он уехал в Крым, расписывал горшки и продавал их на набережной Коктебеля. Заработанное пропивал. Опустился так быстро, что самому удивительно. В тридцать пять вернулся в Свидово, попрошайничал и беспробудно бухал на пару с какой-то женщиной.
Зимой девяносто пятого он встретил Степанищеву. Бывшая одноклассница с трудом признала подающего надежду хлопца, чьи шаржи в школе пользовались популярностью. Дела у Зойки шли неплохо, судя по шубе из песца и сапожкам. Коля поведал душещипательную, обкатанную загодя историю и был вознагражден щедрой купюрой. Зойка спросила, где он обитает, и, надо же, вскоре заглянула с пакетами гостинцев. Колю Зойкина доброта растрогала до слез, учитывая, как он поступил с ней классе в шестом. Девчонки собрали тогда нечто вроде дамского клуба, и Зойка была у них заправилой, читала подругам умные книжки, учила этикету. Коля с пацанами подкрался к беседке, штаб-квартире клуба, и, дождавшись удобного момента, принялся швырять в разглагольствовавшую Степанищеву коровьи лепешки. Всю закидали дерьмом — как она визжала!
А спустя много лет Степанищева стала носить Красько продукты. Весной предложила работу: помогать ей по хозяйству за пищу и кров. Ничего не сказав дрыхнущей сожительнице, Красько отправился на ферму Зойки. Одноклассница была приветливой, налила стопку — он выпил и отключился. Пришел в себя в подвале, прикованный цепью к стене.
