Все Зойка помнила, каждый плевок, каждую колкость в свой адрес. Три месяца держала она Красько во мраке. Давала воду, кормила, как пса, костями; иногда совсем не кормила. Он плевался, царапался, извивался, угрожал, молил. Она будила среди ночи — хотя время суток в темнице не имело значения — и проповедовала, а он — ради костей и глотка затхлой воды — повторял за ней. И однажды в темноте появился кто-то еще. Чьи-то ледяные пальцы коснулись разгоряченного, поросшего бородой лица, чьи-то губы зашептали на ухо; лихорадящий мозг впитывал шепот. В подвале Красько открылась истина.
Что Степанищева — его единственный в этом мире друг.
Что слова ее святы, ибо правдивы.
Что девочки — от Бога, а мальчики — суть проказа души.
Что Скрытая мать поведет дочерей в Небесный Иерусалим.
И все в этом мире благодаря Скрытой матери и во имя нее.
— Освободись, — сказал сотканный из тьмы голос. Красько почувствовал в своей руке нож.
— Просыпайся.
Он засипел от боли, но сон испарился, и с ним ушел огонь, разливавшийся по чреслам, когда лезвие потрошило мошонку и перерезало семенные канатики, когда он кастрировал себя во мраке.
Красько ожидал увидеть Зойку, выхаживающую его, но вспомнил, что Зойки больше нет, игемониха бросила своего верного Колю, и, возможно, от самой игемонихи отреклась великая мать.
Над матрасом вздыбились троеперстьем зыбкие фигуры. Они вычерчивались в лунном сиянии, будто фосфоресцировали. Красько приподнялся на локтях, встревоженно хмурясь. Раньше подростки избивали его ради смеха, но подростков в Свидово практически не осталось…
— Кто вы?
Вместо ответа белый луч полоснул по сетчатке. Красько зажмурился, заслонился предплечьем. Эхо разнесло по этажу язвительный смешок. Боязливо приподняв веки, Красько обнаружил над собой не призраков, а трех совсем юных девушек. Фонарики в их руках походили на лазерные мечи. Давным-давно Коля рисовал такой меч для кинотеатральной афиши «Звездных войн».
— Пиу-пиу, — сказал он.
Кроссовок врезался в скулу и отбросил многострадальную голову Красько на матрас. Девчонка с короткой стрижкой и монголоидной внешностью собиралась ударить снова, но та, что стояла справа, кучерявая и коренастая, подала знак.
Лежа на боку, поджав под себя колени, Красько наблюдал за девушками. Они кого-то напоминали ему, особенно худышка с прямыми волосами. Казалось, вот-вот напряженные извилины разгадают ребус.
Кучерявая присела на корточки, заговорила, обдав запашком алкоголя:
— Ты нарушил запрет.
— Запрет? — пропищал Красько.
— Тебе сказали не входить больше в гостиницу.
Ах вот как! Красько облизал губы. Ну конечно! Из всех женщин, опекаемых Степанищевой, лишь четверо услышали зов Скрытой матери. Четверо избранных произвели на свет детей. Трех девочек и корм для пса.
Вдруг что-то изменилось, туман, окутывавший разум Красько, развеялся, перегоревшая лампочка вспыхнула в черепе.
— Вы — те малышки. Я присутствовал на ваших родах.
— Вау, — хмыкнула кучерявая. — Ты не такой тупой.
Красько сел, потирая костяшками скулу. Он произнес, глядя на девочек, вернувшихся в Свидово спустя семнадцать лет:
— Человек с фотоаппаратом слышит жуков. Его дочь зовут Та-ня.
— Мы знаем, — сказала кучерявая. В ее руке появился, отразив лунный свет, финский нож. Лицо Красько просветлело.
— Убейте меня, — попросил он. — Пожалуйста.
Кучерявая снисходительно потрепала его по плечу.
— Я служил Скрытой матери верой и правдой, — сказал Красько. — Я хочу в Небесный Иерусалим с детками. Их же надо оберегать.
— Но ты мужчина, — заметила кучерявая.
Он стянул к коленям штаны с трусами.
— Нет, я сейчас блевану, — сказала короткостриженая. — Заканчивай, а?
— Я вас люблю, — прошептал Красько.
Кучерявая протянула руку, и лезвие погрузилось в Колю Красько — как бы и не воткнулось даже, а легонько вошло, словно в его шее всегда существовало отверстие для заточенной стали.
Кровь потекла за ворот свитера. Красько попробовал поблагодарить, но не успел — умер.
Таня пыталась себя съесть. Сунула в рот пятерню и старательно грызла ее деснами.
— Вкусно? — спросил Дима. Припав губами к запястью дочери, имитировал акт каннибализма: Сатурн, пожирающий детей. — Правда вкусно!
Таня посмотрела на папу, на свою руку и заулыбалась.
— Оставим кусочек маме. — Он погладил пальчики, отметив, что дочери пора подстричь ногти.
Полина в кабинете работала над статьей. Дима приволок в кровать ноутбук и игрушки, обложился колокольчиками, погремушками, резиновым зверьем, книжкой с водостойкими страницами. Таня в хлопковых носочках и обрезанных ползунках вольготно устроилась на бескрайней территории родительской постели. Тыкала пальчиком в игрушки и булькала, мекала, урчала — папа подавал требуемые вещи. Позвенел валдайским колокольчиком, помял бока шумливому поросенку, подул дочери в пупок. Таня демонстрировала новые навыки: подолгу удерживала внимание на предмете, кокетничала с игрушками, доставляя отцу минуты радости.
