Феликс Свидов описывал в художественной манере встречу своего отца и безымянной гречанки. Его «показания» в точности совпадали с рассказом полковника, и декорации он позаимствовал из отцовских писем.
Мужчина — русский, названный в тексте Рудовым, — конечно, влюбляется в Ламию. Она отвечает взаимностью, видя в нем защитника и возможность покинуть деревню.
Рудов увозит гречанку на юг России. Чтобы у Полины не возникло сомнений, он занимается фотографией. Влюбленные ждут ребенка. Феликс — если он и впрямь писал беллетризованную биографию семьи — остается сторонним наблюдателем, в романе не указано, что у Рудова был взрослый сын от предыдущего брака.
Первая часть заканчивалась мелодраматично: Ламия гладит свой живот и всматривается в звездное небо. «Спасибо!» — шепчет она разжалованным богам предков.
Начало второй части переносит читателя на полгода вперед. Рудов фотографирует Ламию с их дочерью на руках, а после падает ниц и горько плачет. Девочка умерла. «От пневмонии», — говорит врач. Но мать не верит врачу. Убитая горем, она убедила себя: боги отняли дочку, позавидовав счастью Ламии. И Ламия проклинает богов.
Считая, что вместе с ребенком боги отняли у нее красоту, обратили в чудовище, она укутывается тканью, пряча лицо. Она уходит в степь и ночью просыпается под открытым небом от болезненных схваток. Она снова рожает! Из чрева выходит девочка, вторая, третья. Младенцы лежат на растрескавшейся земле, внимательно наблюдая за матерью умными глазами. И Ламия понимает: это взросли в ней семена, посеянные жестокими подростками на руинах античного храма.
Полина не сразу определила: то ли героиня свихнулась, то ли автор имел путаные представления о природе зачатия. Ведь получалось, что детей от насильников Ламия вынашивала полтора года, успев в промежутке подарить Рудову дочь. Эдакий радикальный вариант телегонии. Затем Полина вспомнила, что читает фантастический роман, вышедший из-под пера декадента.
Ламия оставляет тройняшек в овраге и возвращается домой. Там она обнаруживает занавешенные материей зеркала и обессиленного мужа, сидящего возле гроба. Тело в гробу укутано муслином. Ламия окликает Рудова, но он никак не реагирует. И хотя поворот сюжета угадывается на раз, Полина ежится, когда Ламия откидывает муслин и видит себя саму с православной ленточкой на челе. Ламия осознает, что умерла. Подвывая, она вновь отправляется в степь.
Тройняшки ждут ее — они успели вымахать во взрослых барышень. Они упрекают мать за гневливые слова в адрес богов. «Боги любят тебя, Ламия. Все горе от людей. Теперь ты можешь отомстить». «Я хочу отомстить», — шепчет Ламия. Из ее сосцов капает черное молоко. Сухая почва впитывает странную влагу, молния патетично рассекает небосвод.
Утром женщина, живущая в деревне близ усадьбы Рудова, обнаруживает своего сына бездыханным. Очередная ночь — очередное окоченевшее тельце в зыбке. Неизвестная болезнь косит детей, предпочитая исключительно мальчиков, а девочки от совсем крох до отроковиц буквально сходят с ума. Они не признают родителей, беснуются, словно одержимые, и зовут Ламию, истинную мать.
Священник, исцарапанный бесноватой девушкой, говорит, что тут замешан дьявол, что Рудов привел нечистого на их землю. Девочки воют в хатах и пытаются убежать; старики замечают фигуру в хламиде, плывущую меж домов в сопровождении теней (тут Полина оторвалась от букридера, чтобы посмотреть на сгустки тьмы, витающие в коридоре).
Рудов отмахивается от суеверной деревенщины, но однажды, навещая фамильный склеп, он своими глазами видит мертвую супругу, обнимающую крест на свежей детской могиле. Ее лицо закрыто саваном, однако Рудов узнает голос Ламии. Та шепчет ему, что не остановится, пока не заберет всех мальчиков в округе и не удочерит всех девочек.
Рудов позволяет жителям деревни взломать крипту. Под надзором священника мужчины пронзают заточенным колышком труп Ламии — полный скорби возглас разносится над кладбищем. Феликс Свидов, несомненно, читал «Дракулу» Брэма Стокера.
После расправы над упырихой мальчики перестают умирать, а девочки приходят в себя. Рудов, не выдержав увиденных ужасов, стреляется. А у местных возникает традиция: женщина, ждущая пополнения в семействе, зажигает свечу над захоронением Ламии, дабы мытарствующая душа гречанки упокоилась.
«Вот это да!» — Полина, задумавшись, прикусила пластиковый уголок букридера.
Феликс Свидов сочинил готический роман, основанный на реальных фактах. Он вывел отца под фамилией «Рудов» — человек, занимающийся рудой, а мачеху нарек Ламией. Он встроил в повествование смерть сестры, безумие Гречанки, ее попытку самоубийства и самоубийство Германа Германовича, но пошел дальше: увековечил нелюбимую мачеху в образе озлобленного призрака, мифической маньячки. К шестнадцатому году родня Феликса была мертва, и никого бы не оскорбила его писанина.
