Несколько моментов будоражили Полину. Ясно, что воспринимать всерьез вторую часть романа глупо. Но если первая часть претендовала на правдивость, то и групповое надругательство над гречанкой могло иметь место в реальности. И информацию об этой темной странице мачехиного прошлого Феликс мог получить от папы. Но стоит ли Полине в своей статье о Свидовых опираться на данные из художественной прозы столь низкого пошиба?
Она сильно сомневалась.
И еще. Безусловно, ужасы второй части — вымысел, и вымысел плоский. Но вдруг в родной деревне автора действительно умирали дети? Феликс Германович писал, что женщины стали зажигать в склепе свечи, и о том же суеверии Полине говорила свекровь. Правда, за десятилетия традиция видоизменилась: современницы Свидова магическим ритуалом защищали потомство, а следующие поколения избавлялись от бесплодия. Дети фигурировали в обоих случаях, и склеп, и свечи. Страх перед хозяйкой склепа. Вера в ее загробное влияние.
И что сверхъестественного в том, что сто с лишним лет назад сельчане, терявшие младенцев, нашли козу отпущения — чужеземку, перед кончиной впавшую в безумие? Вскрыли склеп и по-своему рассчитались с «ведьмой».
Мысли Полины путались, выдумка сплеталась с письмами Свидова — не развязать узел. Сумерки плели паутину в углах гостиной. Наступил вечер.
Полина поднесла палец к уху и почувствовала подушечкой эластичный комок в ушном проходе. Димины беруши — чтобы спокойно почитать. Она извлекла их, и осипший крик дочери взорвал тишину. Покрасневшая от слез, изголодавшая Таня трепыхалась в кроватке.
— Да иду я, — скривилась Полина.
Узнав, что они к Степанищевой, дежурившая за стойкой регистрации усатая женщина крикнула уборщице, драящей половицы:
— Игемониха наша прямо нарасхват!
— Никому игемониху не отдадим! — Уборщица шутливо погрозила пальцем.
Телевизор, подвешенный на кронштейне, транслировал новости.
— А что, — спросила Эрика, — ее часто навещают?
— Не часто, — сказала дежурная. — Но за этот месяц вы — вторые. К ней девчули недавно приходили, аж трое.
Дежурная грузно выкарабкалась из-за стола. Фотографы пошли по вестибюлю. Эрика заставила Диму поклясться, что он возьмет ее в пансион: «Я должна увидеть эту психопатку!»
Частный дом для пожилых людей располагался в живописном уголке Лога, на берегу реки. Окруженную бетонным забором территорию украшали фигурные фонари и садовые скульптуры; семейка глиняных гномов устроила пикник под пихтами. Дима представлял казенную богадельню с решетками на окнах, но вид у двухэтажного особнячка был довольно презентабельным: евроремонт, черепичная крыша. Внутри гостей встречал Шопен, на стенах висели идиллические пейзажи и разноцветные воздушные шары. Персонал старался создавать иллюзию домашнего уюта.
— А почему «игемониха»? — спросил Дима.
— Понятия не имею, — сказала дежурная бодро. Кивнула старушке, музицирующей на фортепьяно: артритные пальцы выдавливали из клавиш вальс. Дима и Эрика поздоровались и прошли мимо. Столовая пахнула ароматом корицы. — Игемонихой ее ребята называют. Ну, подопечные наши. Она тут за главную. — Дежурная засмеялась. — Главнее директора! В кулаке ребят держит. Чуть кто нюни распустит или заскандалит, старики ведь разные бывают, Зоя Андреевна — тихонько, без гвалта — подойдет, образумит, утешит. Одно слово: педагог!
Фотографы переглянулись. Неужто персонал не осведомлен, какой педагогикой промышляла Степанищева, за что сидела в тюрьме?
— А из какой вы газеты? — уточнила, обернувшись, дежурная.
— Мы пишем для интернет-портала, — быстро ответила Эрика. — «Радости старости».
Дима поджал губы, чтобы не улыбнуться.
— Вы только в коридоре не снимайте, — попросила дежурная, указывая на заляпанные краской малярные козлы. — У нас тут беспорядок.
— Не волнуйтесь, — льстиво захлопала ресницами Эрика. — Мы здесь, чтобы расхвалить ваш чудесный пансион.
— Да что уж там, — зарделась дежурная. Она отворила дверь с алюминиевой цифрой «18». — Зоя Андреевна, к вам. — И моргнула гостям: — Располагайтесь.
В опрятной светлой комнате умещались две кровати, пара стульев и тумб. Зоя Степанищева сидела на краю койки, облаченная в красный байковый халат и вязаную шапочку. Из-под головного убора торчали редкие волосы, выкрашенные в черный цвет. Она одарила гостей искусственной улыбкой — глаза были цепкими и холодными.
— Валя, выйди, — сказала она, и горбатенькая соседка безропотно покинула комнату. С ней ушла дежурная.
— Садитесь, — пригласила Степанищева.
Эрика сдвинула стул в проход между кроватями. Дима остался на ногах, добиваясь необходимого освещения, зашторил окно и распаковал лайтбокс. Накануне Эрика звонила в пансион, и Степанищевой передали просьбу фиктивных репортеров об интервью. Она напомадила губы, подрумянила морщинистые щеки.
