Эрика и Дима смотрели, оцепенев, на предводительницу тоталитарной секты. Материалы о перинатальном центре иллюстрировала фотография плечистой, статной и крепкой женщины. За семнадцать лет Степанищева усохла, уменьшилась, ее лицо точно проваливалось в череп: щеки утекали во впадины, глазные яблоки погружались в глазницы. Но взгляд — расчетливый, выдающий живой и коварный разум — контрастировал с внешней ветхостью. Если бы не взгляд, не фальшивая улыбка, Степанищева казалась бы свежим трупом, который чересчур усердно напудрил работник морга.
— Как вас зовут, деточка?
— Эрика. А это Дима — он будет вас фотографировать.
— Эрика? — Фразу про Диму Степанищева пропустила мимо ушей. — Какое необычное имя. У вас есть дети?
— Нет.
— Ах, как жаль. — Степанищева поцокала языком. — Я обожаю детей. Когда моих соседей навещают внучки, я всегда сажаю их на колени.
— Вам больше нравятся девочки? — Фотографы загодя решили, что роль интервьюера возьмет на себя Эрика, и не прогадали. Мужчину в своей обители Степанищева демонстративно игнорировала, одаривая улыбкой лишь даму.
— Девочки — дар небес.
— А с мальчиками — одни беды!
Степанищева засмеялась — звук был такой, словно туалетным ежиком прочищали трубу.
— Тут очень мило, — сказала Эрика. — Наверное, ваши дети долго выбирали место, где вам будет комфортно.
— Мои ученицы, — уточнила Степанищева.
— Да, конечно. — Эрика посмотрела через плечо. — Дима, ты можешь начинать.
— Я плохо получаюсь на фотографиях, — предупредила Степанищева, убирая жидкий локон под шапку.
— Вы будете поражены, насколько вы фотогеничны. Итак. — Эрика открыла записи в телефоне: Дима набросал для нее вопросы. Но спросила она от себя: — Почему вас называют игемонихой?
— О, — смутилась Степанищева. — Такая глупая кличка!
— И что она значит?
— А вы не читали «Мастера и Маргариту»?
— Читала.
— Понтий Пилат. К нему так обращаются: игемон, то есть правитель. А я, стало быть, игемониха. — Степанищева развела руками, как бы подчеркивая шуточность титула.
— Вы что же, судья? — За манерничаньем Эрики пробивались враждебные интонации. Дима испугался, как бы она не испортила аудиенцию. Он навел на Степанищеву объектив, поднял лайтбокс.
— Я же говорю. — Улыбка старухи дрогнула. — Идиотская кличка.
— Зоя Андреевна, вы возглавляли перинатальный центр «Скрытая мать».
— Лучший перинатальный центр в стране.
— Не сомневаюсь. Почему вы уехали из Киева в две тысячи третьем?
— Из-за злопыхателей, — не раздумывая, ответила Степанищева. — Дурные люди захотели прибрать к рукам мою организацию. Я потеряла офис: произошел рейдерский захват…
— С вами в Свидово приехали четыре женщины. Остальные отказались?
— Я сама отобрала четверых. Они были лучшими.
— Лучшими в чем? В постижении ваших премудростей? В умении повиноваться?
Степанищева посмотрела на Диму — прямо в камеру сузившимися глазами.
— Скажем так: они были избранными.
— Кем?
— Мной.
«Ты лжешь», — подумал Дима.
— Кто такая Скрытая мать? Это фигура речи? Или реальный человек? Скрытая мать — это вы?
Лицо Степанищевой оплыло.
— Вы сказали, статья посвящена грудному вскармливанию?
Дима щелкал затвором непрерывно. В помещении запахло благовониями: натянуло сквозняком из приоткрывшейся двери.
— Кто такая Скрытая мать? — настаивала Эрика.
— Следующий вопрос! — Степанищева больше не улыбалась.
— Что вы делали в гостинице «Колос»? Ждали конца света?
— Вы были в Тилимилитрямдии? — Степанищева сощурилась. Дима опустил «Кэнон» и коснулся своего уха. В комнате… нет, не в комнате! Прямо в его голове зашуршало и затрещало. И будто Степанищева тоже услышала этот фантомный звук. Улыбка, тронувшая рубцеватые напомаженные губы, была новой — искренней и жуткой. Блеклые глаза, опушенные седыми ресницами, уставились на фотографа.
— Вы что-то забрали из гостиницы? Маленький презент?
У Димы отвисла челюсть.
— Да, да, да, — обрадовалась Степанищева. — Вы принесли это в дом. У вас же есть дети, человек с камерой? У вас есть дочь?
Эрика попыталась восстановить контроль над ситуацией:
— Зачем вы приказали Красько убить ребенка?
Степанищева фыркнула. Она смотрела на Диму, прожигала взглядом.
— Вы хотите узнать о Скрытой матери? — В голосе прорезались ликующие, фанатичные нотки. — Может быть, хотите ее сфотографировать? Ваша камера фотографирует в темноте? Поезжайте в Свидовский Кут. Там я впервые увидела Мать. Там она заговорила со мной. Я была ее лучшей подругой! Самой верной! Самой преданной! Я подарила ей трех прекрасных доченек. — Степанищева истерично захихикала. Ноги в шлепанцах елозили по половицам. Щиколотки опоясывали шелушащиеся лишайные пятна. Дима сфотографировал и их.
— Я была проводницей Скрытой матери, но я ей больше не нужна. Она сама находит деток, она нашла тебя, человек с камерой, и кинула тебе ключ, и ты отворил ей дверь своего дома! Ах, мамочка! Ах, старая глупая игемониха! — Степанищева затряслась, то ли от смеха, то ли от рыданий. — Ни разу не навестила меня в тюрьме! Ни разу!
— Ты — все? — спросила Эрика Диму. Ее гримаса выражала презрение к безумной ведьме.
Дима поскоблил пальцем в ухе и кивнул. Эрика потянула его за рукав.
