Отношения с отцом складывались спокойно, почти нейтрально. Общались, выпивали, когда Игорь навещал родителей. Отец звонил, когда Игорь, Марго и Ник собирались в путешествие, и желал хорошей дороги. Если кто-то болел — желал выздоровления. За этими звонками виделся силуэт мамы, укоряющей, напоминающей: «Давно с детьми разговаривал?» Игорь не обижался на некоторую безучастность, отстраненность отца. В его безразличии и неизменной невозмутимости было что-то подавленное, стоическое. Отец не умел проявлять чувств, никогда не извинялся. Казалось, его волнует только работа: постоянно в редактуре-корректуре, написании статей и заметок, читаемых книгах. Он читал все, что попадало в руки, от корки до корки — не бросил, с его слов, ни одной, даже безумно скучной книги, постоянно искал новых авторов. Но почему не читал истории, созданные собственным сыном?
Мама безумно гордилась Игорем, следила за его литературной карьерой и посвященными творчеству пабликами. Отец же делал вид, что ничего этого нет. В беседах не поднимал тему писательства сына, не спрашивал, над чем Игорь сейчас работает. Он высказался лишь однажды, после того, как в минской газете случилась дебютная публикация Игоря, студента пятого курса университета культуры и искусств, — короткий, на разворот, рассказ о подростковых буднях, созданный под впечатлением от прозы Чарльза Буковски и Ильи Стогова, со всеми атрибутами: пьянками, сексом, безнадегой. Игорь хорошо помнил, как отец заглянул в гостиную со свернутой в трубку газетой в руке, его лицо выражало странную смесь раздражения и смущения, он потряс газетой перед собой и, глядя мимо Игоря, словно у стены, спросил-упрекнул: «И зачем такое надо было писать?» И все. С тех пор — ни критики, ни похвалы, ни намека на интерес. Двадцать лет тишины.
Обсуждая это с Марго, Игорь рассеянно улыбался:
«Не читал, и ладно. Такой у меня батя, своеобразный».
«Но тебя ведь это расстраивает».
«Да нет…» Большую часть времени так и было. Он просто не думал об этом. А когда редко касался мыслью — пожимал плечами. Но иногда… этот колкий вопрос: «Неужели ему и правда все равно? Я ведь его сын…»
Игорь знал, что никогда не станет таким. Первую книгу Ника он повесит на стену в рамку, а все последующие будет ставить на специальную полку (полку гордости), после того как получит автограф автора. Он прочтет все книги своего сына еще до публикации, в черновом варианте, как самый преданный бета-ридер на свете.
Но все-таки, все-таки, все-таки почему отец не читал его сборники и романы? Почему…
Или читал — и боялся сказать, что ему не понравилось?
— Я возвращаюсь, — сказал он в монетницу.
— Хорошо, — ответило «море», которое он был готов теперь слушать: больше никаких гордости и высокомерия, он примет любую помощь. — Спускайтесь за сыном.
— Помогите его найти. Пожалуйста.
— Я вам больше не нужен. За мириадами дверей, открытых любовью родителя, находится единственное место. То, где сейчас их ребенок.
Засохшие виноградники на склонах разделяли руины каменных стен. Наверху виднелся черный монастырь, торчавший над заливом, как сгнивший зуб. Огромная бронзовая луна висела над изломанным краем далеких гор. Душные сумерки звенели от голодных насекомых. Мертвые оливковые рощи пульсировали ядовито-зеленым светом; Игорь не хотел думать о размере местных светлячков.
Покрытая пеплом дорога под ногами вдруг вспучилась, словно исполинский кулак саданул по ней снизу, в Игоря полетели комья земли, холмик опал, но тут же поднялся выше, корка земли треснула. Игорь не выдержал и побежал. И не останавливался, пока не достиг деревни.
Звук его шагов шел над ним в высоте между зданиями. Улицу перегораживали ржавые остовы машин. Завидев идущего навстречу прохожего, Игорь опускал взгляд. Видел лишь босые грязные ноги, на некоторых в свете факелов серебрилась чешуя. С фасадом исчезли вывески — он долго искал «пиратский» ресторан.
Сырой фарш выглядел отвратительно. Игорь сел за стол, пододвинул к себе тарелку и зачерпнул горсть слизистого на ощупь фарша. Отправил в рот и проглотил. Он старался сконцентрироваться на внутренней стороне боли — страхе за сына, отключиться от процесса поедания тухлого мяса, но не смог: его едва не вывернуло. Он справился с тошнотой и отщипнул новый кусочек, на этот раз меньше, из которого скатал шарик, надеясь, что так будет легче. Проглотил. Горло сдавил спазм.
«Я — тень, призрак, таинственный визитер, угроза. Я не завишу от монстра. Я — охотник на монстров…»
Он отщипнул еще, чувствуя копошение между пальцами, поэтому тщательно пережевал липкую массу, перед тем как проглотить. Старался не дышать. Старался думать о себе как об одном из тех идиотов, что едят разное на камеру. Гнилую селедку. Покрытую грибами говядину. Тухлые яйца. Заплесневелый рис. Испорченный тофу. Что они чувствовали, кроме отвращения? Считали себя особенными? Отчаянными храбрецами?
