Игорь согнулся, и содержимое желудка хлынуло на камни. Серый, с кровавыми прожилками фарш. Смрадный до ужаса.
Мускулы болезненно ныли. На подгибающихся ногах он подошел к сыну, который по-прежнему стоял как истукан, боясь поднять голову. Даже голос отца (если он, конечно, его узнал) не заставил его пошевелиться.
Игорь сгреб сына с пьедестала и стиснул в объятиях, не видя ничего из-за слез.
— Все позади… все хорошо… теперь все будет хорошо…
Он отстранился, чтобы осмотреть сына. Ник вздрогнул и посмотрел на него сонными глазами.
— Волк ушел? — вяло спросил он.
— Да. Ушел. Навсегда. И мы пойдем. Сейчас… Подожди секунду. Держи меня за руку и не отпускай.
Второй рукой Игорь полез в карман.
— Ракушка, — сказал Ник.
— Да. Волшебная ракушка. Она помогла мне найти тебя.
— Ты сделал это, — сказал Гермотим. — Я знал, что это возможно. В одной из вероятностей.
Игорь не нашел, что на это сказать. Открыл рот, закрыл.
Он повернулся к сыну и пожал плечами, словно разговор с ракушкой забавлял его.
— Я люблю тебя, — сказал он шепотом.
Смутившись, Ник прижался к нему.
— И я тебя… Фу! От тебя воняет!
— Есть немного, — усмехнулся Игорь.
— Еще как много! Просто гора вони!
— Ладно, ладно, не спорю. Сейчас договорю с дядей, и идем. Что дальше? — спросил он у монетницы. — Еще какие-нибудь ритуалы? Условия?
— Возвращайтесь. Не держи сына за руку, не касайся его, не говори с ним. Иди первым и не оборачивайся, — сказал Гермотим.
— Это другая легенда.
— Это всегда одна и та же легенда. Единственная.
Ракушка замолчала.
Навсегда.
Это оказалось сложнее, чем он думал.
Постоянно хотелось обернуться и проверить, идет ли Ник следом. Он не слышал шагов сына, его дыхания, и с каждой минутой тревога все больше наполняла его голову, распирала ее, точно газ.
Может, Ник отстал! Или его утащил в темноту демон смерти! Или…
«Просто иди. Выполни последнее условие».
Подходя к церкви, он услышал, как загудели цикады — воздух заполнился электрическим стрекотом, — и понял, что скоро все закончится. Прошел под аркой, под тремя чугунными колоколами, под железным крестом, под гладким, как нефрит, небом, пересек двор и открыл деревянную дверь.
Внутри был яркий свет.
Игорь посторонился, пропуская сына, и замер, опустив голову.
Ник прошел мимо. Игорь видел только его ноги — ноги юноши, которым его сын станет через пять лет.
Громкий, резкий, скребущий шум заставил его обернуться.
Огромный скорпион перевалился через ограду и, перебирая крабьими ногами, помчался к часовне.
Игорь даже не шелохнулся.
Изогнутый хвост взмыл вверх. Крючковатое жало на мгновение замерло, качнулось. Сильно и жгуче кольнуло в груди. Игорь опустил взгляд и увидел шершавые сегменты хитинового хвоста, покрытые жесткими волосками. Последний сегмент торчал из его груди, продолжаясь внутри, за вывернутыми ребрами, в омываемом ядом разорванном сердце, чем-то жарким и острым, потерянным словом, которое не удавалось нащупать, и не давал вздохнуть. Огромная клешня, кишащая гадкими наростами, сжала его шею, но все закончилось для Игоря раньше, все закончилось на убаюкивающей мысли:
«Ник в безопасности…»
В центре звучащего космоса продолжал гореть вечный огонь, вокруг которого в обрамлении неподвижных звезд вращались Земля, Противоземля, другие планеты, оборванные сны.
«Я пишу эти строки на высоте от девяти до одиннадцати тысяч метров — на такой высоте, если верить “Гуглу”, летают гражданские самолеты.
Возвращаюсь на Корфу.
Я бы хотел, чтобы с этим местом меня связывали счастливые воспоминания, как Даррелла-младшего, но это не так. В рассказе “Лето на Корфу” Джеральд Даррелл после долгого отсутствия возвращается на остров, где провел часть своего детства. Он опасается, что в своих воспоминаниях излишне идеализировал это место. Я не испытываю схожего беспокойства, потому что помню о Корфу только плохое. Я надеюсь как раз на обратное: увидеть остров не таким, каким его запомнил двадцать лет назад.
Джеральд возвращался с женой. Я лечу сам: Вероника и Юля, мои жена и дочь, остались в Минске. Я побоялся брать их с собой. Особенно дочь.
Не знаю, как объяснить те чувства, которые меня охватили, когда я нашел и прочитал свой старый дневник. (Казалось бы, писатель должен уметь описать все на свете, но всегда ли он чувствует, что описал все правильно, нашел нужные слова? Да и насчет настоящего писателя у меня большие сомнения.) Я больше не чувствовал себя в этих записях, магия детства рассеялась, остались лишь доказательства авторства. Это похоже на грустный фокус с подменой: куда делся мальчик?
Найденный дневник рассказал о страшных снах, которыми меня десятилетнего встретил Корфу. Я бы ни за что не вспомнил о них, если бы не это литературное свидетельство. Уверен, что видел кошмар и в ночь, после которой меня увезли в больницу, но не вижу смысла фантазировать по поводу его содержания.
Я помню маму, которая так сильно плакала и при этом улыбалась, обнимая меня, когда я пришел в себя, что я тоже заплакал от непонимания. А потом мама пыталась дозвониться до папы, и я видел, как она испугана, на этот раз — за него.
