Папу так и не нашли. Ни тела, ни слова, ни электронного следа. А потом начались лесные пожары, и всем стало не до пропавшего на Ионическом острове туриста. Прибрежные деревни на северо-востоке, в том числе Рода и Астракери, наполнились людьми, ветер разносил пламя по холмам, леса полыхали, на солнце нельзя было находиться дольше десяти минут. Помню самолеты и вертолеты в небе. Помню вездесущую гарь. Сначала нас перевезли на лодке в другой отель, а потом мы улетели.
Мама возвращалась на Корфу еще несколько раз, оставляя меня с папиными родителями. Мы играли с дедушкой в шахматы и смотрели с бабушкой развивающие программы, ходили в кафе. Глаза бабушки часто были красные, она много плакала, и тогда я плакал вместе с ней. Дедушка не плакал, но был задумчивым, он уходил в спальню раньше всех, на тумбочке с его стороны кровати лежали книги папы.
Вести дневник меня заставлял папа. Я стал писателем, как он и хотел, но даже после n-ной публикации не уверен в своих силах и таланте. Интересно, как было у папы?
Почему я лечу на Корфу? Что собираюсь найти? Понять? Увидеть?
Хотел бы я знать. Стать ближе к папе, к последним воспоминаниям о нем? Разобраться в кошмарах?
Мне часто снятся дурные сны. Прогулки во мраке. Преследование неведомой твари. Чужеродные миры. Я не хочу описывать их подробно, потому что верю в силу слов. Вероятно, с таким признанием я попал бы на смех папы, писателя в жанре ужасов, но у каждого свои предрассудки. Поэтому я пишу для детей. Хотя и над этим могут посмеяться — люди, запускающие детские хоррор-серии.
Мама иногда говорит, что у меня был “лучший папка на свете”. Постоянно со мной играл, гулял, сочинял истории. Она повторяет это немного растерянно, словно держит в руках книгу неопределенного жанра, для которой нет правильной полки. “Помнишь, как ты в садике ходил и приставал к воспитателям: «А папа придет? А папа придет?»” Я помнил. Я помню больше, чем она думает. Больше, чем помнят о детстве другие взрослые.
Он продолжает играть со мной. Берет меня за руку во время прогулок. Рассказывает увлекательные истории. В моих снах. В своих книгах, даже в том жутком рассказе, где героя преследуют скорпионы.
Лучший папка на свете…»
Фоя замолчала, и воцарилась тишина. Несколько секунд Иванов действительно ничего не слышал, контуженный историей, но больше — тем, что происходило внутри него. Затем звуки внешнего мира вторглись в ушные каналы: гомон цикад и шум прибоя. Он вдохнул полной грудью и не закашлял. Он вообще не кашлял, пока Фоя говорила. Ни затмений, ни пламени под ребрами.
Фоя, выдохнув из себя рассказ, молча смотрела на море. Иванов едва различал ее лицо в темноте. Заколка, как морской еж, ощетинилась иглами над пятном лба. Вдали по правую руку рассыпались вдоль побережья электрические светлячки, помечающие город. Горы слились с небом, а небо — с водой.
— Где вы прочли эту историю? — спросил Иванов, про себя терзаясь другим вопросом: почему у него ничего не болело, будто шероховатый голос Фои был лекарством?
— Нигде.
— Вы выдумали ее?
— Услышала в странствиях. — Кажется, Фоя устала. Еще бы, она говорила так долго. На чистейшем русском языке. — Вам понравилось?
— Да. — Он потер грудь. — Странно… странное ощущение… — Иванов размышлял о гипнозе.
— Странно-хорошее? — Фоя была совсем рядом, но он видел в южной темноте только белки и зубы.
— Странно-прекрасное, — сказал Иванов.
— Приходите сюда завтра. Я знаю другие истории.
Он мог бы ответить, что завтра занят — кончает с собой. Но не задумываясь выпалил:
— Я приду.
Фоя улыбнулась.
— А теперь вам пора.
— Я провожу вас к отелю.
— Не надо. Ступайте.
Иванов встал.
— Завтра… во сколько?
— На закате.
— До встречи…
Он пошел по покрывалу водорослей, забрался на склон и окинул взором пляж «Талассы». Фоя пропала. Отправилась на прогулку или решила искупаться в ночном море. Волны докатывались до покореженных шезлонгов. Иванов чувствовал себя абсолютно здоровым. И понимал, что это временно, что, возможно, эта поблажка — пауза перед рывком к новой стадии, новым высотам мучений.
С путаными мыслями он выбрался сквозь прореху в заборе и через пять минут поднимался по лесенкам своей гостиницы. Он не собирался возвращаться сюда, но какие-то греческие боги распорядились иначе. Босые пятки шлепали по плитке цвета терракоты.
Лампы заливали многоуровневое скопление глинобитных номеров желтоватым светом, но за перилами лестниц, за парапетами мостиков и террас была непроглядная тьма. Отпускники уже спали или, наоборот, тусовались внизу, у бара. Меж домишек маячило море. Выпорхнувшая цикада ударила Иванова в шею, забилась под подбородком и улетела во мрак. Позади зашаркало. Он обернулся. У подножья пройденной лестницы скользнула тень. Иванов постоял минуту, ожидая, что кто-то выйдет на террасу, почему-то представляя Фою, которая пошла следом за ним. Но никто так и не появился. С трудом найдя свой номер, Иванов врубил кондиционер и рухнул на кровать.
