Во сне он вернулся к ржавым шезлонгам, под гробовую плиту отеля «Таласса». Из-за облаков выкатилась странная луна: почти всю ее поверхность занимало что-то вроде черного кратера, зрачка или опухоли, а вокруг этой аномалии теснились радужные пятнышки. Луна напоминала глаз осьминога и следила с небес за Ивановым. Так бог или психопат с винтовкой смотрит на пришлеца.
Иванов услышал песнь, приносимую волнами, звучащий из пучины тоскливый вокализ. Предплечья покрылись мурашками. Он видел обломок скалы, атакуемый волнами, а рядом с этим пористым истуканом кто-то стоял на поверхности моря: долговязое существо, озаренное чужой луной, скорбящая фигура у могилы.
Приступ кашля разбудил Иванова. На его губах подсыхала кровь.
Весь день он курсировал между бассейном и столовой, в толпе полнокровных, здоровых, загорелых и обгоревших соплеменников, заставлял себя есть и купаться: подсознательный косплей, пародирование соседей по гостинице, тех, что слюняво целовались, натирались кремами и плавали на надувных туканах. Он не отказался от суицида, но путевка была куплена на неделю: успеет утонуть, и не один раз.
Думая о произошедшем вчера, Иванов волновался, как влюбленный подросток. Внутри крепла парадоксальная, что греха таить, безумная мысль: страшная байка, рассказанная Фоей, убивала раковые клетки, блокировала опухоль или… он не знал, как облечь в слова то, что чувствовал.
Он нуждался в повторении удивительного опыта. В минимаркете у моря нашлись две книги на русском: «Традиционные сказки Греции» и «Значения черноземов для устойчивого развития». Иванов не стал уточнять: развития чего? Он добавил к покупке — резиновым тапкам взамен утраченной обуви — сказки. Читал, посматривая на часы и игнорируя сообщения от знакомых и коллег, приходящие на телефон. В мире не было ни одного человека, которого он назвал бы другом. Никого, кто занимал бы его сейчас так же сильно, как брюнетка с ценником на сандалии.
После ужина Иванов снова пришел к «Талассе». Рифмуясь со страшилками Фои, отель представился Иванову версией готического замка. Лето, солнце и близость моря лишь усиливали загадочный ореол. Фантазия состряпала короткометражку, в которой обшарпанные деревянные жалюзи поднимаются, и на балконе второго этажа возникает голый по пояс человек в глиняной маске. Два отверстия — чтобы целиться, третье — чтобы хохотать, и палец, сгибающийся и разгибающийся в подманивающем жесте.
Иванов закашлялся и разбудил котов, лежащих на ступеньках «Талассы». Четверо зверюг глянули на него враждебно, но не поменяли поз. Вытянутые тела в слипшейся шерсти почему-то напомнили о червях, жирных червях-переростках, покинувших могилу, чтобы погреться. Иванов юркнул в прореху забора и преодолел препятствие из сорняка, над которым вились мухи. Прыжок — и он на пустом пляже.
Солнце неумолимо двигалось к морю, размазывая по горизонту розовое суфле. Иванов ходил взад-вперед, поглядывая на часы, на небо, на «Талассу».
«Она не придет, — стучало в висках. — Ты свихнулся, если считаешь, что ее страшилка лечит онкологию».
Злясь на себя, на Крит, на кашель, Господа Бога и бывшую жену, Иванов сбросил тапки, разделся и поковылял в воду. Волны, насмехаясь, выталкивали обратно, разлетались высокими брызгами, ударяясь о губчатую скалу, к которой Иванов твердолобо шел. Оказавшись на достаточной глубине, он поплыл. Время замедлилось. Солнце застыло в одной точке. Иванов плавал вокруг скалы, думая, что вот сейчас лишится сил и его унесет туда, где нет кашля.
Смрад, чей источник находился где-то на берегу, застал врасплох. Иванов хлебнул морской воды и стал плеваться, оглядываясь. Он представил яму, доверху наполненную треской, неделю томившейся на жаре. Время сорвалось с цепи. Солнце рухнуло за горизонт. Иванов увидел Фою, с прямой спиной сидящую на шезлонге. Вонь исчезла так же резко, как появилась. Иванов погреб к берегу.
— Привет! Вы пришли!
Фоя улыбнулась. На ней были все те же сарафан и игольчатая заколка, но прибавилось украшений: копеечные браслетики на запястьях и тонких щиколотках, бусы и амулеты в виде морских коньков на плоской груди. Она выглядела как те путешествующие «дикарем» хиппи, что с мая и до конца бархатного сезона живут в палатках и отрываются на приморских фестивалях. И одновременно она не относилась ни к одному типу женщин, встреченных Ивановым за почти сорок лет жизни. Он не мог объяснить.
— Здравствуйте. — Фоя похлопала по волглой ткани соседнего шезлонга. Иванов принял приглашение. — Просохните.
— Чем вы занимались сегодня? — спросил Иванов.
— Спала.
— Ваш отель где-то рядом? Наверху?
— Да. — Казалось, глаза Фои стали еще светлее. Их откровенный взгляд блуждал по лицу Иванова. — Я выбросила ваши сигареты.
— Что?
— Здесь лежала пачка. — Фоя показала на ком из шортов и футболки Иванова. — Я бросила ее в море. Курение вредно.
— Ладно. — Он пожал плечами. — Не имеет значения. — Иванов прищурился. — Не понимаю. Вы из СНГ? Ваш русский идеален.
— Я родилась тут. — Фоя метнула в море камушек.
— А чем… кем вы работаете?
— Я не работаю.
