Она стоит, вытянувшись, на цыпочках, будто вместо позвоночника воткнули спицу. Руки, прижатые к бедрам, дрожат. Подбородок задран вверх. Глаза закрыты. Только губы шевелятся. Сиона пробует подпевать. Мелодия сочится из ее рта и как будто плывет в обратную сторону, вниз, к Лигейе. Только это уже другая мелодия. Похожая, но другая. Она касается моих ушей и обжигает. Трясу головой, шиплю от боли, пытаюсь вышибить мелодию из головы. Потом понимаю, что проще всего смириться.
Эти мелодии переплетаются между собой, как нити. Они крепки, мне их не разорвать.
Одна мелодия — печаль. Вторая — мудрость. Забытая тоска по сгинувшим мирам. Тем, где люди верили в богов, которые управляли всем вокруг: поднимали и катили солнце, насылали на урожай саранчу или засуху, швыряли корабли в объятия сладкоголосых сирен или пылили колесницами по звездному небу. Те миры были проще и страшнее. С закатом они сужались до робких огней разведенных костров, а с рассветом расширялись до видимых горизонтов. Люди устраивали мистерии, ставили бронзовые гермы и кидали под ноги божкам оболы — и это все, что требовалось им для жизни. Остальное брали на себя хтонические сущности, память о которых давно стерлась.
Вверх-вниз. Через мои уши, через мое сознание. Закрываю глаза.
Не знаю, сколько длится молчаливое пение двух существ, но в какой-то момент оно обрывается, и очарование исчезает. Меня словно берут за шиворот и встряхивают. Действительно — тянут за ошейник.
Поднимаюсь, нехотя разглядывая Сиону. В наступившей тишине чего-то не хватает, из этого пазла вытащили необходимую деталь, пропала гармония.
Я хорошо вижу в темноте, а Сиона щурится, водит головой. Она бормочет:
— Отведи меня назад. Пожалуйста, отведи меня назад.
Хочется спросить, кто же она такая.
Отхожу от провала, ныряю в первый подвернувшийся промежуток и наугад вывожу Сиону в подвал. Темнота здесь другая, серая и рыхлая, с пылью и снующими фотонами. Редкие лампы нарезают блины света. Едва увидев свет, Сиона склоняется надо мной и отстегивает ошейник. Говорит:
— Прости, это было глупо. Но я не знала, куда мы придем. В этом и смысл, понимаешь? Ты забыл, а я-то знаю. Ты всегда находишь правильный путь через промежутки.
Разглядываю Сиону, не торопясь возвращаться в тень. Признаться, я надеялся, что ее разорвут на части, сожгут или распнут. Возможно, что Лигейя поглотит ее, как всех жертв Хозяина. Но то, что я увидел и услышал, — интереснее. Теперь я тут не один такой, странный.
— Я вернусь еще раз, — говорит Сиона. — Дело пока не закончено. И еще принесу тебе кое-что. От твоих шрамов и от головных болей. Как плата. Проводникам всегда платят. Спасибо.
Молчу. Сиона гладит меня между ушами теплой ладонью и уходит. Слышу, как тяжело шаркают берцы по бетону, потом скрипит замок, открывается и закрывается дверь.
Я не одинок.
Через два дня заявляется Хозяин. Он гладко выбрит, нарядно одет — как может быть нарядно одет строитель и бандит из девяностых, — и от него пахнет одеколоном и сигаретами. Хозяин зажигает все возможные лампы, разгоняя свет по подвалу. Темнота остается только там, куда ходить не следует. Хозяин мечется из кабинета на Арену, из Арены на ступеньки лестницы и обратно. Потом замирает около бетонной колонны и торжественно объявляет пустоте, что скоро случится Праздник.
Он всегда так себя ведет, я уже привык. Некий ритуал, граничащий с комедией. Дальше последуют долгие хлопоты: появится прислуга, которая начнет полноценную установку Арены. Освещение, камеры, настройки соединений и доступа — каждый раз заново. Приведут маргиналов, найденных на задворках цивилизации, где-то за МКАДом, разведут по комнатам и нарядят в гладиаторские одежды. Соберутся зрители, демократическая элита, прячущая лица и старающаяся не узнавать друг друга. Запустится трансляция.
Потом будет Праздник. И жертвоприношение. И снова — тишина и одиночество.
Вроде все как обычно, но мир изменился. Теперь я знаю, что я не просто уродливый кот, найденный в темноте, а проводник. У меня есть цель. И из-за этого оживленные метания Хозяина больше не радуют меня, не дают ощущения надвигающейся эйфории. Потому что мое место не здесь. Мне бы вспомнить где, но пока не получается.
Я стал замечать, что все чаще, оставаясь один, не сплю и не брожу в промежутках, поддавшись инстинктам, а размышляю об этом странном месте. В сущности, я никогда не был за пределами подвала. Я не знаю, есть ли что-то на самом деле там, за дверью.
Подвал — моя личная реальность, а вокруг реальности нет ничего, чему бы я мог верить. Как те миры, в которые я приходил через точки промежутков. Еда, которой меня кормили античные жители, была вкусной и сытной. Жаркое солнце кружило голову, от него темнело в глазах. Пыль и песок забивались в ноздри. Но… я возвращался обратно и через пару часов не мог с уверенностью сказать, не было ли мое путешествие сном.
Подвал — это место Хозяина. Его цель, его услада. Он спускается сюда — из ниоткуда — всегда счастливый, расчетливый, гордый. Он Император и Диктатор. Празднует. Отдает жертвоприношение. Исчезает.
