Я кинулся за парнем. Он прыгнул влево, потом вправо, побежал вперед, касаясь ладонями шершавых стен промежутков. Головой зацепил потолок.
— ВЫТАЩИТЕЭТОИЗМЕНЯВЫТАЩИТЕЭТОИЗ…
Его крик метался рваным эхо по темноте, переходил в хрип и возвышался снова.
Мне показалось, что из провала за спиной смеется древнее чудовище. Лигейя играла.
Мы мчались по коридорам, хотя мелодия уже оборвалась и исчезла. Это не я вел человека, а он — меня. Эта погоня пугала. Парень продолжал орать, и я слышал, что его голосовые связки вот-вот разорвутся, что он устал и задыхается от бега, но не может остановиться. Мелодия пустила корни. Мелодия разрывала его сознание, как цветок разрывает почву, перед тем как выбраться наружу.
Где-то в бесконечности промежутков он упал. Я подбежал и увидел, что парень дергается в конвульсиях, царапает виски и вырывает волосы.
— Вытащитеэтоизменя, вытащитеэтоизменя… — И еще он вдруг перешел на другие слова, мне непонятные. — Каппрррррричозо! Диминуэндо! Тише! Нон тропо! Нон тропо!
Он несколько раз сильно ударил себя по лицу ладонью и затих, распластавшись на земле с открытым ртом. Лицо было в крови, губы лопнули. Я слышал затихающее эхо его криков, перемешавшееся со хтонической песнью.
Так мы находились в темноте какое-то время. Я не знал, что с ним делать, но в итоге придумал. Одно и второе действие.
В конце концов, мне ведь нужно тренироваться, чтобы осуществить свою мечту.
Я подошел к парню, забрался ему на грудь. Парень лежал без сознания и тихо хрипел. Я заглянул в его распахнутый рот, задержал дыхание, осторожно сунулся мордой вглубь, между зубами, подмял его язык и нырнул в горло. Будет смешно, если парень конвульсивно сожмет челюсти и задушит меня. Мы здесь и останемся, вдвоем навечно.
Но все прошло идеально. Наверное, даже лучше, чем идеально.
После этого я долго вылизывал себя и урчал от удовольствия. А затем взял парня за шиворот и осторожно потащил из коридоров прочь, к Хозяину.
Вернул, как говорится, в чистом виде. Только мертвым.
А еще недавно со мной снова разговаривала Сиона.
Редкий день перед Праздником, когда в подвале было пусто. Маргиналов еще не привели, конструкцию Арены уже закончили, образовалась недолгая пауза.
Сиона появилась незаметно, позвала: «Кис-кис!», но я, конечно, отозвался не поэтому.
Она села на пол, скрестив ноги в черных берцах, положила перед собой черный пакет, распахнула его.
— Кис-кис, тебе это, наверное, понравится.
Недавно я уже ощутил запах свежей крови у себя на усах, на кончике носа. Ее вкус — на языке. До этого мне не приходилось касаться крови, Хозяин и его слуги тщательно убирали сцену, не давая приблизиться. Но с парнем-музыкантом… я лакал, лизал, глотал. Свежая горячая кровь, о, она была прекрасна, как нежный десерт в дополнение к основному блюду.
Этот же запах шел от пакета, и я выглянул из темноты почти сразу. Подошел, осторожно, сунул нос. Обнаружил в пакете мертвую курицу. Ее убили недавно, кровь не свернулась, была густой и свежей. Отрубленная голова лежала тут же, и заплывший пленкой куриный глаз смотрел на меня.
— Это тебе, проводник. Как знак моего уважения и смиренной надежды, что ты проведешь меня еще в одно место. Куда нужно.
Я осторожно сомкнул челюсти на тушке, вытащил ее и отволок в темноту. Мне не хотелось есть, но запах крови ударил в голову. Я рвал зубами плоть, сдирал перья, давился пухом, вгрызаясь в курицу. Кровь потекла по полу, тонкие косточки с хрустом ломались. Сиона терпеливо ждала. В какой-то момент она вдруг начала насвистывать мелодию. Губы ее вытянулись, показался тонкий, острый язычок, как будто раздвоенный.
Мелодия пустила ростки при ярком свете и проникла в темноту, нисколько не преломляясь.
В мелодии присутствовали грусть и нотки безутешного горя, перекрываемые безумием. Я уловил желание поделиться старинными секретами, навострил уши. Мне привиделось, что темнота обратилась в ночное море, что вокруг волны, неспешно наседающие друг на друга. Где-то над головой была луна, укрытая рваными тучами. Воздух свеж и пахнет солью, как куриная кровь. И еще я увидел скалы — черные клыки, торчащие из воды. Волны разбивались о них с шипением, оставляя белую — слишком белую! — пену на плоских выступах.
Вокруг скал на волнах болтались останки кораблей: торчали сломанные мачты, носы, весла, полотна парусины. Болтались так же и человеческие трупы, лицами вниз, опустившие руки, будто каждый мертвец хотел разглядеть что-то в толще воды, на дне, тянулся туда. Влажные затылки и спины, обтянутые мокрыми одеждами, блестели в свете луны и казались чрезмерно выбеленными.
Я мотнул головой, пытаясь вырваться из наваждения, но резкая транспозиция мелодии окунула меня в соленую воду, и, когда я вынырнул, задыхаясь от удивления, поступательное портаменто выхватило силуэты на вершине скалы.
