Через три часа Хозяин и его сыновья уходят. Амбалы из охраны тоже, попутно выключив везде свет. Становится тихо и темно. Подвал погружается в первородное состояние.
Мелодия дрожит на моих усах. Я поднимаюсь к Хозяйскому креслу и сажусь рядом со скульптурой. В круглых дырках на месте глаз — чернота. Но я слышу, как Сиона шевелится. Представляю ее, скрюченную под сеткой, связанную, с болезненно затекшими суставами.
Она вдруг говорит оттуда, изнутри:
— Ты, главное, будь на месте, когда придет время. Телксиопа где-то далеко, но я чувствую ее. Мы триедины, наша песнь должна звучать совместно. Иначе это просто осколки зеркала, в которых нет отражения. Ты поможешь. Ты наш. Нужно только усилие воли. А теперь держи подарок, который я обещала.
Голос у нее не уставший, обычный. Будто не били и не связывали. Но он внезапно ломается, проникает сквозь бронзовые губы и бьет меня резким, острым звуком. И это не метафора. Настоящий физический удар.
Он такой силы, что я скатываюсь по рядам, роняя стулья и ударяясь головой о ступени. Пытаюсь приземлиться на лапы, как настоящий кот, но левая подворачивается, и я вываливаюсь на Арену, носом в пыль. Сверху падает тяжелый деревянный стул. Что-то ломается между ушами. Глаза наполняются светом.
И еще этот звук. Он оказывается внутри. Сверлит, как дрель.
Боль охватывает тело, я бьюсь в судорогах и теряю сознание. Ну или проваливаюсь в иной мир, кому как удобнее воспринимать.
Я вспоминаю, как бегал по пустым промежуткам, без цели, развлечения ради. Нос в пол — пыль из-под лап. Сквозь щели в каменных стенах проросла трава, рыжий мох пучками торчит из плит, которыми вымощена мостовая. Всюду монетки, черепки кувшинов и ваз, глиняные миски, внутри которых давно высохли остатки еды.
Я — проводник, древний хтонический демон, которому поклонялись путешественники. В моих силах менять тени предметов, жонглировать звездами, менять расположение солнца на небе и показывать верный путь тем, кто этого искренне желает. В обмен на жизнь, разум, судьбу или что душе угодно. Нас немного, но мы везде, в точках миров, которые рассыпаны по Вселенной, как горошины. Тому, кто поклоняется нам, повезло. Но увидеть нас и приручить — это большое искусство, утраченное много тысячелетий назад. О нас не слагали мифы, не писали на пергаменте, не рисовали наши изображения на пирамидах или в свитках. Мы те сущности, о которых большинство людей решили забыть.
А зря.
Мне нравилось бегать вот так. Промежутки пересекаются между собой во временах, местах, в мирах и измерениях. Неизвестно, что окажется за очередным поворотом. Иногда появляются путники, и я провожу их по назначению, а иногда я сам оказываюсь где-то, где никогда не был. Любопытство — это лучшее изобретение природы.
Сворачиваю, бегу по мостовой, разглядывая окна домов, пожарные лестницы, мусорные баки, припаркованные автомобили. Очередная точка в промежутке выводит меня в новый мир.
В ноздри бьет запах бензина и машинного масла. Запоздало слышу грохот автомобилей, гудки, скрежет тормозов. В глаза бьет красный свет, кто-то кричит. Прыгаю в подворотню, распугивая крыс, которые копошатся в мусорных мешках, но не успеваю. Что-то огромное, металлические, тяжелое — монстр тысячелетия — бьет меня под ребра, подбрасывает. Я кружусь в горячем воздухе, пропитанном запахами фастфуда и сигарет, и падаю головой об асфальт. Череп трещит, боль заставляет биться в судорогах. Как все быстро меняется…
Я лежу в собственной крови, вижу одним глазом, как из черного автомобиля выскакивает Хозяин и бежит ко мне. Это другой Хозяин — он моложе, без бороды, трезв и не под воздействием наркотиков. Мешки под глазами не такие огромные, одет в деловой костюм с галстуком, причесан. Это какой-то правильный Хозяин… из настоящей своей жизни. Из настоящего мира.
Он присаживается передо мной на корточки.
— Ох, бедолага. — От Хозяина пахнет дорогим одеколоном, а не перегаром. — Ты как же это выскочил? Тварина какая…
Я лежу в узком проулке между многоэтажками. Жарко. Кровь быстро застывает на зубах и забивается в ноздри. Хозяин уходит к машине, возвращается с несколькими промасленными тряпками и аккуратно заматывает меня, переносит в салон.
— Ты, это, не подыхай, главное. Сейчас разберемся. Вытащим. Бедолага, блин.
Меня куда-то везут, и я понимаю, что отдаляюсь от точки, впервые в своей бесконечно долгой жизни. Ничего страшного, выживу. Закрываю единственный уцелевший глаз и пытаюсь поймать пересечения энергии, невидимые линии, пересекающиеся в точках промежутков, куда я мог бы сбежать. Хозяин не знает, что я бессмертен, но он видит, что я — уязвим. Мне нужно уйти в промежутки, чтобы восстановиться, но пока я не могу этого сделать.
Точки мелькают в разных местах города, пока мы мчимся куда-то. Хозяин включает радио, и я слышу веселую музыку, потом обрывки новостей, что-то о стихийном бедствии на Волге, о пандемии и конце света. Когда диктор начинает рассказывать о том, как в Америке вводят локдаун, Хозяин выключает радио.
