Я видел множество боев. Наркоманы и бомжи согласятся на любые деньги, пока не осознают, во что вляпались. Их планирование жизни вряд ли распространяется на день вперед, поэтому, когда они видят настоящую Арену, зрителей на стульях и креслах, видят камеры, — не верят. Потом их подводят ближе. Хватка охраны крепка и уверенна. Ноги маргиналов подгибаются от страха и понимания. Лица искажаются. Тут много разных вариантов развития событий: кто-то падает на колени и просит его отпустить, кто-то орет от ужаса и вырывается, кто-то начинает размахивать оружием и «быковать», а кто-то не верит до последнего — на их лицах блуждающие улыбки и растерянно бегающие глаза.
Финал для всех одинаковый. Их затаскивают на Арену, закрывают двери и объявляют, что живым выйдет только один. Смотрели фильмы ужасов вроде «Хостела» или «Пилы»? Мне кажется, Хозяин взял за основу что-то подобное, скрестил с любовью к гладиаторским боям и добавил щепотку опиума и безумия.
Короче, с этими двумя произошло все то же самое, предсказуемое.
«Мы так не договаривались!», «Это обман!», «Не нужны мне ваши деньги!».
Вот только их поведение подогревает публику еще больше. Извращенцы этого мира кричат и улюлюкают, делают первые ставки. Светятся красным огоньки камер. Зрители даркнета прилипли носами к экранам. Обоих маргиналов выталкивают на песок. С лязгом захлопывается дверь.
Но.
Есть одна новая деталь.
Хозяин до сих пор не сел в свое кресло. Он внизу, у Арены. Хозяин берет микрофон и говорит:
— Дамы и господа! Сегодня у нас не обычный Праздник! Знаете, как бывает. Много лет ждешь чего-то, ждешь. Вроде бы есть мечта, но исполнение ее совершенно невозможно. Этакая мечта в вакууме. И вот однажды происходит чудо. Я не подберу другого слова. Именно чудо. Мечта становится явью. Ты не веришь, протираешь глаза, щипаешь себя — и понимаешь, что все возможно. Такая мечта исполнилась у меня недавно. Мои дети, мои ангелочки приехали ко мне! Вон они! Встаньте, ну! Ангелы, встаньте!
Лица гостей обращаются к близнецам. Те поднимаются, неуверенно, кланяются. Воздух наполняется звуками аплодисментов. Хозяин улыбается так, будто хочет разорвать губы до крови. Лица близнецов безжизненные.
Я же кручу в голове одну мысль: каждый человек способен на сострадание. Но почему-то мало кто пользуется. Испугаться, разозлиться, обрадоваться, грустить, замкнуться в себе, завидовать и радоваться — проще. Потому что сострадание требует жертвы. Человек отдает частичку себя в обмен на возможность пожалеть другого — кота, человека, маргинала. А ведь никто не хочет отдавать.
Мне любопытно. Я понимаю, что произойдет на сегодняшнем Празднике, потому что вспомнил все. И я пытаюсь найти в себе это самое сострадание, к Хозяину. Ведь он отдал частичку себя, когда вытащил меня из-под колес.
Смогу ли я? Да, да, я не человек. Но все же.
— Они умерли, мои дети! — говорит вдруг Хозяин дрогнувшим голосом. Публика затихает. — Я не видел их много лет, только переписывался и обменивался короткими видео. Ждал, когда выучатся и приедут. Но они не приехали, потому что заболели и умерли от той болезни, которая охватила весь мир. Кажется, что я свихнулся и провалился в какой-то жуткий сон, где мне нравится убивать людей ради сладкоголосой твари, сидящей в черном провале. Я приношу их в жертву, предварительно организовывая зрелище на потеху публике. Не скажу, что мне это нравится. Не скажу, что я хотел бы такого. Но… моя ненависть к жизни так сильна, что я не могу остановиться. Кажется, я выхожу за пределы подвала и застываю, как муха в янтаре. Я не могу жить, потому что знаю, что мои сыновья мертвы. Потом появляются люди, Арена, ложе, кот этот странный и — мелодия в моей голове. Я бросаю трупы в черноту, и мне становится легче. Иногда я думаю, что рано или поздно эта черная дыра в моей душе заполнится до основания, и я смогу вернуться. Но иногда — иногда — приходят другие мысли. О проводнике, который вытащит меня отсюда вместе с сыновьями. Что-то совершенно фантастическое и яркое. Я в это не верю, но хочу верить, понимаете? Вы снимаете, да? Транслируете? Это как ложное воспоминание. Как будто я жил в другом мире. Я верю в них и не верю одновременно.
Он поворачивается к одной из камер, пошатывается, протягивает руки.
Публика молчит.
В этот момент скульптура начинает петь.
То есть не скульптура, конечно, а сладкоголосая Телксиона. Она поет про трех сестер, которые жили на Скале Сирен. Она поет про ураган, вызванный богами, который смыл их в воду и разбросал по мирам. Она поет про найденную Лигейю и все еще не найденную Телксиопу. Я понимаю, что сейчас произойдет.
Ведь рядом со мной сирена. И в черной бездне провала — сирена.
Песнь Лигейи вспарывает пространство подвала и пускает ростки в голову каждого, кто находится здесь. Хозяин застывает, странно подрагивая подбородком.
Я смотрю на него и пытаюсь найти в себе сострадание. Мне нужно пожалеть Хозяина. Спасти его. Но все, чего я хочу сейчас, — забраться через его горло внутрь и свернуться там калачиком. Иногда мифические твари такие проказники.
