В подвале больше нет музыки. Где-то за запертыми дверьми зовут на помощь, до хрипоты, забытые маргиналы. Потрескивает электричество. Какие-то камеры до сих пор ведут трансляции. Кто-то наверняка терпеливо ждет.
Подхожу к мертвому Хозяину. Он лежит на спине, раскинув руки. Рот приоткрыт. Да-да. Приоткрыт.
Раздвигаю лапами его челюсти, разрываю щеки и медленно погружаюсь в нирвану собственной мечты, в еще один промежуток, где гулять бы и гулять, да места маловато. Мне всего-то хочется добраться туда, где темно и тихо. Полежать внутри, свернувшись клубком.
Боги иногда ведут себя нелогично.
А потом я пройду еще одну точку и окажусь там, куда стремился.
Если вы встретите меня, не удивляйтесь. Просто идите следом. Это не я выбираю ваш путь. Вы сами. Я всего лишь показываю дорогу.
Тут тепло и влажно. Тут хорошо. Промежуток пульсирует внутри мертвого тела.
Я вернусь. Но попозже. Вернусь. Но попозже.
Группа дородных студенток бултыхалась в голубой воде, напоминая резвящихся тюленей. На третий день отпуска Иванов сидел у бассейна, медитируя над сборником сказок, и глотал кофе. От передозировки кофеином началась тахикардия. У Иванова дрожали руки. Он думал о Фое.
О том, как все закончилось накануне: точно так же, как позавчера. Поведав историю, Фоя сказала, что ему пора, и осталась на шезлонге в сгущающейся тьме.
Малейшие сомнения отпали, а мысли о суициде отодвинулись на задний план. Слушая истории Фои — и рассказывая Фое истории, — он переставал кашлять. Будто она заговаривала рак. Ничего не болело, он чувствовал себя совершенно здоровым, и этот эффект длился до самого утра.
Может, жениться на ней? Иванов усмехнулся, но улыбка увяла, как только он вспомнил ночной кошмар, вернее, серию кошмаров, и во рту появился привкус железа.
Сначала ему приснилось, будто он очутился в туннеле под трассой. Со сводов капала черная жижа, а на стенах вместо дельфинов гнездились морские чудовища, левиафаны, настолько отталкивающие, что у сновидца застучали от благоговейного страха зубы. И он был несказанно счастлив смене локации: морфеев монтаж перенес Иванова в столовую. Он шел вдоль прилавков, накладывая в тарелку салаты, и замер у емкости с пюре. В картофельной размазне, наполовину закопанный, лежал младенец. Его кожа была синюшного цвета, непропорционально крупная голова ворочалась, крошечный рот раззевался, издавая вибрирующую песнь цикад. Ручки и ножки ребеночка заканчивались толстыми щупальцами, усеянными присосками, они тянулись к Иванову. Щупальце поменьше извивалось в паху уродливого младенца. Вместо глаз у него были морские анемоны.
Иванов попытался разбудить себя и телепортировался в новый кошмар. Свысока он видел бушующее море и знал, что стоит на балконе «Талассы». Волны окатывали обломок скалы. На пористом камне, как девочка на шаре у Пикассо, балансировала фигура с четырьмя длинными руками. Иванов напряг зрение, и в этот миг за его спиной в глубине номера кто-то засопел.
Иванов проснулся.
И три часа спустя он чувствовал гадостный привкус кошмара.
Фоя, Фоя, Фоя… кто ты такая? Колдунья? Или на пляже «Талассы» я говорю сам с собой и слушаю ветер?
Иванов захлопнул книгу и рассеянным взором окинул холмы загорающей плоти. Брови поползли на лоб. В бассейне, в мелкой части, где глубина, судя по отметке, достигала пятидесяти сантиметров, сидел, прислонившись к синему бортику, человек с кожей черной и измятой, как мусорный пакет. Сидел в треугольнике тени, погрузившись по шею в воду, и, хотя у него не было глаз, смотрел прямо на Иванова.
Гость, просочившийся в реальность из ночного кошмара. Иванов вскочил со стула. Местечко в тени было пусто. Он принял за черную голову покачивающийся на воде мяч и блики, отраженные бортиком.
Рецепция предлагала билеты на островной транспорт. Иванов решил скоротать время и прошвырнуться. Спускаясь к остановке, он кашлял так сильно, что едва не сверзился со ступенек.
Автобус выплюнул его в послеполуденное пекло у грациозной православной церкви и памятника какому-то воинственному усачу. Он прошел сквозь средневековые ворота и очутился в старом городе.
