Вонь тухлой рыбы показалась Иванову благовониями, когда он продирался сквозь заросли бурьяна от старой «Талассы» к заиленному пляжу. Ветер сразу унес неприятный запах. Фоя сидела на шезлонге — у Иванова отлегло от сердца, и он зачастил:
— Я боялся, что вы… ты… что я опоздал…
Пальцы на ногах Фои были длинными, как пальцы рук у младенца, и сгибались птичьими когтями, нетерпеливо царапая песок. Иванов задержал на них взгляд, закашлял и сел возле Фои. В груди полыхало.
— Как прошел твой день? — спросила женщина, мягко улыбаясь. Десятки браслетов пощелкивали на ее запястьях, с них свисали бирки с ценниками.
— Мой день… день… — Он схватил себя за ворот. — Потом! Мне надо рассказать историю… сейчас… слушай…
И он рассказал то, что сочинил по дороге сюда: бесхитростную страшилку о мальчике, утонувшем в Критском море. Его тело так и не нашли, убитые горем родители вернулись домой, Греция стала для них адом. Они не знали, что морские боги вдохнули в труп мальчика вторую жизнь, жизнь, которая показалась бы ужасающей смертным. Теперь его дом — пронзающая пирс труба, которую малыш покидает, чтобы плавать и охотиться на больших жуков. Взрослые не видят его — только дети и умирающие от рака способны разглядеть резвящегося у береговой линии малыша; ровесники принимают его за обыкновенного ребенка, пока утопленник не подходит к ним близко, пока не открывает рот, набитый песком и панцирями жуков, пока не впивается в живых сморщенными, как высохшие оливки, глазами. Если он позовет детей играть, они пойдут за ним в трубу — не смогут не пойти, — и очередные сломленные горем родители сядут в самолет в аэропорту Казандзакиса и будут рыдать, глядя на пустое кресло.
Иванов договорил и замлел, наслаждаясь тем, как легкие перекачивают воздух.
— Это может длиться постоянно? — спросил он.
— Что именно? — Фоя поигрывала бусами, ее верхняя губа дрожала, задираясь и обнажая зубы, похожие на осколки ракушек. Впрочем, Иванов не был уверен, на что конкретно похожи зубы собеседницы: лицо Фои пряталось в тени. Под ее шезлонгом что-то нетерпеливо стучало.
— Отсутствие кашля, — выдохнул Иванов.
— Я не врач, — ответила Фоя жестко. — Я лишь путешествую, слушаю и рассказываю истории.
— Расскажи. — Иванов потянулся к ней. Зашипели волны. Шезлонги клацали друг о друга, как железные челюсти. Фою оросило брызгами, но она не моргнула. Пока она рассказывала, водяная блоха ползала по ее зрачку.
Был Петр Нилыч Зорницын крут нравом, упрям и настойчив, при этом натура легкая на подъем, он быстро воспламенялся от какой-нибудь мыслишки, что занозой застрянет в уме. Удачливый и оборотистый купец, он порой совершал рисковые поступки, впутывался в опасные предприятия, однако всегда выходил сухим из воды, удача и спасительное чувство меры сопутствовали ему в самых сомнительных и скользких положениях.
Зорницыны издавна числились московскими купцами, чуть ли не со времен Петра Великого, но во второй половине девятнадцатого столетия в их роду случился раскол: младший брат Петра Нилыча, Никита Нилыч, решительно не пожелал заниматься коммерцией, но поступил в Императорскую Медико-хирургическую академию в Петербурге и стал доктором медицины, специалистом по душевным и нервным болезням. Отец, Нил Нилыч, поначалу едва не проклял отпрыска, потом все же примирился с ним, сменил гнев на милость, но так — как бы сквозь зубы. Зато у Петра Нилыча решение младшего брата вызвало глубокое уважение и сильнейшее впечатление произвело на него.
Петр Нилыч вел дела на южной окраине империи, в Тихорецке, в Екатеринодаре, в Новороссийске, но часто наведывался в Петербург — и по торговым делам, и чтобы повидаться с братом, который приоткрывал для него завесу таинственного мира медицинской науки, развившейся так, что она уж перешла от врачевания тела к самой душе, этой неуловимой потусторонней материи. Психиатрия в то время была еще довольно молодым направлением, имелось в ней множество нехоженых троп, и брезжили над ними перспективы ошеломительных открытий.
Брат демонстрировал Петру Нилычу методику гипноза, которая казалась ему подлинным чудом, однако, как объяснял Никита, не было никакого чуда, все совершалось на строго научных основаниях. Никита знакомил Петра с различными случаями душевных заболеваний у своих пациентов, и Петру Нилычу казалось иногда, что, окунаясь в мир психиатрии, он заглядывает в самый ад, который начинается не после смерти, а уже здесь, в земной жизни, прямо за углом привычного обыденного существования, которое гораздо ближе к мрачной потусторонней бездне, чем можно подумать.
Искренних друзей у Петра Нилыча, кроме брата, пожалуй, и не было, разве что один скромный попик, протоиерей Александр Черченко, служивший в станице Челбасовской, к северу от Екатеринодара, в той станице у Петра Нилыча были дом и склады.
