Отец Александр, скромный, низенький и щупленький, казался полной противоположностью дородному и властному купцу. Даже бороды у них взаимно отрицали друг друга: окладистая, густая, с самодовольными усами над нею — у Петра Нилыча и жидкая мочалочка — у отца Александра. Может, тем и снискал священник расположение купца, что столь разительно с ним контрастировал? Или потому они сошлись, что оба были вдовцы? Как бы там ни было, эта парочка часто вела долгие задушевные беседы за чаем да наливками, которыми, надо заметить, не злоупотребляли. Оба если пили хмельное, то в меру — не чтобы забыться, а чтобы усилить взаимную душевность в дружеских посиделках.
Отец Александр имел кое-какие вольнодумные соображения, в которых признавался лишь Петру Нилычу. К примеру, он полагал, что ангелы, демоны и души людские — материальны, только материя их тонка, вроде легкого газа. Допускал и возможность переселения душ из тела в тело, особенно из животного в человека, чем, кстати, объяснял зверский нрав у многих особей человеческих. Злые звериные души, говорил он, входят в утробы грешных женщин, облекаются плотью людской, рождаются в человеческом виде, а после смерти, выйдя из тел, проваливаются в ад; вообще, звери, умирая, в ад не отправляются, объяснял он, однако самые свирепые из них получают право на ад после человеческого воплощения, ибо тем и отличается от зверя человек, что ему доступен ад, который для зверей закрыт. И другие странные, на грани ереси, а то и прямо еретические мыслишки высказывал, прихлебывая ароматный чаек.
Он-то и надоумил Петра Нилыча совершить путешествие во Святую Землю, в Палестину, где сам побывал однажды, прочитав книгу Андрея Николаевича Муравьева «Путешествие ко святым местам в 1830 году» и загоревшись идеей паломничества после смерти любезной своей супруги Софьи: думал таким образом развеять глубокую тоску, что грызла его овдовевшую душу.
Петр Нилыч, наслушавшись рассказов отца Александра о Святой Земле, тоже загорелся жаждой странствий и в тысяча восемьсот восемьдесят первом году сорвался с места и отправился в путь, прихватив с собой отца Александра в качестве компаньона.
Когда Петр Нилыч ездил в Ставрополь ходатайствовать у правящего архиерея о продолжительном отпуске для отца Александра, то главной причиной, почему хочет взять его с собой, указал собственное благочестие: дескать, ни на единый день не желал оставаться без иерея Божия, без его молитв и благословений, а если в пути придется Богу душу отдать, то чтоб было кому напутствовать умирающего исповедью и святым причастием. Высказывая все это в лицо епископу Герману, Петр Нилыч смотрел на архипастыря с бесстыжей искренностью и даже сам верил в тот момент своим словам, дивясь на собственную чуть ли не праведность. А где-то в затылочной части головы ползали две червивые мыслишки: одна — «эк и ловко я морочу!», другая же — «а вдруг… и впрямь помирать придется?»
Отправились они в путешествие через Одессу, откуда на Святую Землю отбывали почти все русские паломники. Из Одессы паломников доставляли пароходами — через Черное, Эгейское и Средиземное моря — в Яффу. Можно было воспользоваться услугами Императорского православного палестинского общества или же услугами частной компании — Русского общества пароходства и торговли. В Одессе было еще то удобство, что на подворьях русских афонских монастырей паломники выправляли себе через монахов-паспортистов заграничные паспорта, необходимые в путешествии.
Одиннадцать долгих месяцев пропадали друзья в Палестине. Затем вернулись в родные края.
Возвращались через порт Новороссийск, на торговом судне, пришедшем из Константинополя. И вернулись не налегке, как отбывали, а с тремя возами деревянных ящиков, которые Петр Нилыч выгрузил в один из своих складов в станице Челбасовской и оставил там под замком, в секрете.
На вопросы любопытных, что же такое привезли они из своего паломничества, Петр Нилыч коротко ответил: «Реликвии». На дальнейшие расспросы отмалчивался, обмолвился лишь о том, что говорить про свой груз пока не будет, рано еще; все привезенное должен сперва осмотреть профессор, который будет выписан из столицы.
Отец Александр тоже хранил молчание. Обычно говорливый, он стал слишком уж немногословен. Даже в своих церковных проповедях, против обыкновения, сделался сух и краток. За Петром Нилычем тоже стали замечать чрезмерное молчание, и строгий взгляд его потяжелел и часто бывал неподвижен. Какая-то едва уловимая печать лежала на всем облике обоих паломников, роднила их друг с другом и отделяла от всех прочих. Словно бы легкая туманная дымка стояла у них перед лицами, сопровождая их повсюду, чуть размывая черты, сбивая резкость восприятия, отдаляя от других лиц.
