Отец Александр замолк и обвел прихожан строгим, мрачным взглядом, который по возвращении из паломничества стал у него особенно тяжел. Когда первый раз отправился он в паломничество после смерти супруги своей, то отбыл мрачным, а вернулся просветлевшим. В этот же раз вышло обратное: отбыл с огоньком радостного предвкушения в глазах, но вернулся сумрачным; если и был свет в его глазах, то какой-то лунный.
— Вы все знаете, — продолжил он, — что мы с почтенным Петром Нилычем привезли кое-что из Святой Земли. Но содержалось все до сих пор в секрете. Пора теперь сказать вам и показать, ибо все готово. Вот я и говорю, по поручению Петра Нилыча. Сподобились мы с ним отыскать такое, чего ни один паломник доселе не встречал во Святой Земле. Ну, может, кто и встречал, но, по крайней мере, никто об этом не рассказывал. Отыскали мы, сторговались, и Петр Нилыч это купил, так что стало оно достоянием нашего Отечества. Купил же он вот что — кости тех самых гадаринских свиней, в которых бесы вошли, после чего свиньи бросились с обрыва в озеро. Те кости имеют свойство — бесов к себе притягивать неодолимо. Поэтому, если подвести к костям бесноватого, бесы тотчас выходят из него, к тем костям бросаются и липнут к ним, не в силах отлепиться. Сегодня Петр Нилыч откроет для всех желающих двери своего склада, где хранятся кости, чтобы каждый мог воочию увидеть. Ибо все уже готово.
Что значило выражение «все уже готово», никто не понял, но все страшно взволновались от услышанного. Говор волною пробежал по храму. Сказанное священником и озадачило, и ошеломило, и возбудило жгучее любопытство. Все крутили головами, чтобы увидеть Петра Нилыча, стоявшего тут же, в храме, стоявшего прямо, словно колонна, на которую опирается тяжелый свод.
Когда он выходил из храма, перед ним почтительно расступались, и он шествовал свободно, будто источал невыносимый жар, от коего толпа близ него испарялась, как сырость, что обращается в пар от раскаленного металла.
День был ноябрьский, но не холодный, не промозглый — сухой, прошитый легкой прохладцей, будто тонкою нитью. Природа, казалось, затаилась и затихла, задержала дыхание, и даже слабый ветерок не веял над землей, и гибкая ветвь не качалась. Серая облачная дымка застилала небо, скрывая солнце, и чудилось, будто весь мир заточили под серый свод, отделив его от ангелов и Бога, надзирающих свыше за делами земными.
Склад, куда два года назад сгрузили «реликвии», был с того дня открыт для всех желающих, и кости выставлены на всеобщее обозрение.
И тут народ, пришедший полюбопытствовать, удивился дважды.
Удивило то, в каком виде пребывали кости. Не лежали они грудами на полу, как предполагали любопытные, но стояли, собранные в цельные скелеты, скрепленные клеем, винтами, проволокой и металлическими штырями, как в каком-нибудь научном музее. И было тех скелетов такое множество, что становилось жутко обозревать ряды белых костяных чудовищ, словно вышедших из загробного мира.
Столичный профессор со своими помощниками потрудился на славу, конструируя те скелеты.
Но не только свиные скелеты удивили любопытную толпу. Было и еще кое-что необыкновенное. Прислужником, отворявшим двери склада, оказался Митяй, местный блажной, которого все станичники хорошо знали. Было ему от роду двадцать четыре года, разум его однажды дорос до степени однолетнего дитяти, да так и застыл на той черте. Говорить Митяй почти не умел, все больше по-звериному и по-птичьему кричал, щебетал да квакал. Зато понимал гораздо более, чем способен сказать. Нрав имел легкий, дурашливый и, как выразился отец Александр, «созерцательный». Однажды он ласково сказал Митяю: «Ты у нас настоящий созерцатель», — и блажной с тех пор, встречая священника, закрывал ладонями глаза и радостно выкрикивал: «Сорцаль! Сорцаль!»
Митяй часто пускался в странствия и пропадал куда-то из станицы, так что местные, бывало, по неделе, а то и по две не видели его, а потом вновь появлялся как ни в чем не бывало. Подобным образом пропал он и перед обнародованием свиных костей, так что дней пять с ним никто не сталкивался. И вдруг все увидели его у Петра Нилыча в работниках, да еще каким увидели!
Был Митяй уже не блажной, не убогий, но пришел в полный разум, взгляд наполнился мыслью, выражение возросшего ума ясно обозначилось в нем.
Как выяснилось, Митяй был первым, на ком Петр Нилыч с отцом Александром испытали силу гадаринских костей. Священник давно уже настаивал на проверке, но Петр Нилыч все медлил, все тянул: то ли боялся, то ли намеренно хотел продлить тревожную сладость ожидания. Наконец он поручил двум особо доверенным работникам найти и привести Митяя, которого затем завели на склад.
